Качанов Ю.Л. Россия и российская социология, учебное пособие

Пара социальная наука — политическая технология может служить выходом из не-значимости здравого смысла. Политическая технология «оформляет» здравый смысл — наука открывает истину. Политическая технология нераз­рывно связана с горизонтом обыденного опыта, наука — с социологическим опытом. Тем самым однородность здраво­го смысла разрывается иным — научной истиной, обеспе­чивающей перспективный взгляд со стороны. «Сегодня» по­литической технологии соотносится с «завтра» науки.

16

Средства массовой информации, реклама, PR и т. п. снимают различие между «естественным» социальным ми­ром и «искусственно» производимыми политическими собы­тиями. Разного рода социальные и политические технологии уже сегодня превращают социальную действительность в технически манипулируемую сферу. Действительность как таковая в целом приравнивается к продуктам той или иной техники. Политические технологии более не подражают действительности, но, скорее, используют в своих «произ­водственных» целях изобретенные механизмы ее порожде­ния.

В наше время политические технологии суть скорее отрицание социальной науки. Технологии выступают про­изводством, имеющим лишь отдаленную связь с наукой и развивающимся автономно, вне рефлективного проекта со­циальной критики и познания. Отсюда, в политических технологиях превалируют спонтанные «приемы» и «наход­ки».

Политтехнологу гораздо интереснее знать, почему про­исходит тот или иной социальный процесс, нежели как он протекает. Политтехнолог искренне полагает, что цель всякого социального изменения заключается в том, чтобы осуществить некую «идею». Отсюда и выросла концепция «переходного общества». Социальная наука, исходящая из

рефлективно-критической установки, в свою очередь, пола­гает вопрос почему некорректным, оставляя его политикам и философам. Она пытается описать как именно протекает процесс.

17

В силу описанного различия политические технологии относятся не к рационально-критическому знанию, а к уме­ниям и политической целесообразности. Главный импульс этих технологий состоит не в том, чтобы познать социаль­ную действительность с целью овладения условиями и предпосылками эффективного политического действия, а в том, чтобы «обхитрить» действительность, обмануть инди­видуальных и коллективных агентов с помощью «магиче­ских» изобретений, т. е. задействовать «волшебные» средст­ва, чуждые социальному порядку. Таким образом, если ра­циональное понимание общества закрепляется за социоло­гией, то противопоставляемая ей политическая практика оказывается в ведении технологии.

Положение о том, что политические технологии нуж­даются в социальной науке, кажется очевидным, однако очевидность тяжело выдержать. Почему же сегодня эта оче­видность предстает легковесной? Столь невесомой, что едва заметного намека на социологическое исследование или на­учные понятия многим оказывается достаточно для того, чтобы отказаться от них. Может быть, потому, что плодотворность конструкций социальной науки оказывает­ся слишком трудной, чтобы ее вынести, и опытному знанию и рефлексии предпочитают мнение «экспертов» или статьи таблоидов. И в результате, сами того не ведая, политтехно­логи оказываются внутри произведенной наукой много лет тому назад картины социальной действительности. Той са­мой наукой, которую они, по их мнению, отринули. Отбро­шенный горизонт социологического познания таким обра­зом лишь консервируется: не ведая о новых, более эффек‑

тивных приемах мышления, политтехнологи воссоздают в своих суждениях здравый предыдущих поколений. Но этот здравый смысл уже вобрал в себя положения социологии далеких двадцатых-тридцатых годов. Наиболее легкими на­учные конструкты кажутся именно в тот миг, когда давят всем своим весом [18, 19]. Человек, которого стесняет груз истории мышления, не ощущает его, поскольку это мышле­ние — неотъемлемая часть его самого.

18

Применять социальную науку — значит рационально конструировать желаемый результат использования поли­тических технологий. Это относится и к тому, что называют «национальной идеологией» или «русской идеей». В наше время политика как никогда прежде слилась с социальными технологиями. Особый статус СМИ, казалось бы, зафикси­рован в общепринятом словосочетании «четвертая власть». На самом же деле, налицо не становление нового института власти, а трансформация старых. Власть — это не только государственные структуры, но и «технологическое объеди­нение» власти и производства знаков. При этом, знаки предстают в качестве симулякров, объединяющих в себе как означаемое, так и означающее (см.: [20, 21]). Симу­лякр — знак, отражающий сам себя. Он фиксирует не сход­ство, а свое различие с социальной действительностью. По­добное изменение общественных отношений породило но­вые практики — симуляции. Коренная перестройка знако­вой системы под влиянием новых информационных и поли­тических технологий превратило симуляцию в одну из важ­нейших форм политической деятельности.

Однако симуклякры не самозарождаются в телевизи­онном эфире. Они производятся агентами символического производства, интегрированными в самые что ни на есть реальные общественные отношения. И в их основе лежат те же порождающие структуры, что определяют поведение,

восприятие и общение всех членов российского общества. Эффективность продукции СМИ — всех этих образов и си­мулякров — зависит от того, как они будут взаимодейство­вать с практическими схемами целевой аудитории. В силу этого конструирование «идеи России» предполагает именно определение как практических схем, лежащих в ее основе, так и практических схем потребителей этой символической продукции.

19

Виртуальная «Россия», создаваемая рекламой, PR, СМИ в интересах корпораций («Россия — щедрая душа») или по­литических организаций («Выбери Россию!»), может быть представлена не только как совокупность вербальных и не­вербальных текстов, но и в качестве единого специфиче­ского дискурса. Под дискурсом в данном случае понимается социально обусловленная система знаков и практик. Она включает в себя различные формы суждений и образов, а также способы и правила обоснования этих суждений, опи­рающиеся на политические отношения. Дискурс закрепляет неразрывность знака, СМИ и политики.

Любое политическое конструирование «России» тесно связано с дискурсом, который оно учреждает и одновре­менно в рамках которого функционирует. Было бы заблуж­дение полагать, что конструирование «России» определяет деятельность СМИ, или же, напротив, СМИ подменяют со­бою политику, вынуждая ее встраиваться в заданные ими условия. Вернее, массовая коммуникация и политическое конструирование представлены единым потоком симуля­ций, выраженным в дискурсе. Особую роль в этом дискурсе играют практические схемы. Именно с их помощью рас­предмечивают «Россию», абстрагируют ее от вещественных воплощений и производят самоозначающие знаки, функ­ционирующие в перспективе пространства симуляций, ко­торое имеет мало общего с социальной действительностью.

Современный дискурс о «России» возникает на пересе­чении множества разноуровневых — коммуникативных, экономических и политических — структур, он лишен цен­тра. Этот феномен называется ризомой [22]. Ризома — по­лицентрична, причем центры эти относительны — «плыву­щие», они не являются статичными корнями. Она представ­ляет собой сотовидную структуру, растущую вширь. Ком­плексная архитектоника ризоматического дискурса о «Рос­сии» практически полностью исключает возможность его интуитивного постижения. Здравый смысл здесь не помо­жет. Дискурсивный разум — это скорее сон в форме разу­ма. Тот самый сон, который способен порождать политиче­ских чудовищ. Лишь методы социальной науки позволяют овладеть условиями эффективности символического произ­водства «России».

20

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Кант И. Критика способности суждения / Пер. с нем. М.И. Левиной // Кант И. Сочинения: В 8-ми т. Т. 5. М.: Чоро, 1994. С. 79.

2. Ларошфуко Ф. де Максимы / Пер. с франц. Э. Линецкой. СПб.: Амфора, 2000. С. 38.

3. Schütz A., Luckmann Th. Strukturen der Lebenswelt. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1979. S. 25.

4. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. 1. // Шопенгауэр А. О четверояком корне закона достаточного основания. Мир как воля и представление. Т. 1. Критика кантовской философии: Пер. с нем. /Ин-т философии РАН. М.: Наука, 1993. С. 143.

5. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой ис­тории. Т. 1. Гештальт и действительность / Пер. с нем, вступ. ст. и примеч. К.А. Свасьяна. М.: Мысль, 1993. С. 133.

6. Gadamer H.-G. Phenomenology, hermeneutics, metaphysics // The Journal of the British Society for Phenomenology. 1994. Vol. 25. ~2. P. 104.

7. Husserl E. Logische Untersuchungen. Zweiter Band: Untersuchungen zur Phänomenologie und Theorie der Erkenntnis. Zweiter Teil: Elemente einer phänomenologischen Aufklärung der Erkenntnis. Tübingen: Max Niemeyer Verlag, 1993.

8. Ricœur P. Soi-même comme un autre. Paris: Йd. du Seuil, 1990. P. 79—85.

9. Heidegger M. Sein und Zeit. Tьbingen: Max Niemeyer Verlag, 1953.

   21

10. Husserl E. Nachwort zu meinen «Ideen zu einer reinen Phänomenologie und phänomenologischen Philosophie» // Jahrbuch für Philosophie und phänomenologische Forschung. Halle, 1930. Bd. XI. S. 557.

11. Bourdieu E. Savoir Fair. Contribution à une théorie dispositionnelle de l’action. Paris: Йd. du Seuil, 1998.

12. Knorr-Cetina K. The manufacture of knowledge. An essay on the constructivist and contextual nature of science. Oxford etc.: Perga­mon press, 1981.

13. Science as practice and culture / Ed. by A. Pickering. Chicago: University of Chicago press, 1992.

14. Badiou A. L’Être et l’evenement. Paris: Éditions du Seuil, 1988.

15. Heidegger M. Beiträge zur Philosophie (Vom Ereignis) // Heidegger M. Gesamtausgabe / Hrsg. F.-W. von Herrmann. Bd. 65. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann Verlag, 1989. S. 320 ff.

16. Freyer H. Soziologie als Wirklichkeitswissenschaft. Logische Grundlegung des Systeme der Soziologie. Leipzig—Berlin: Teubner Verlag, 1930.

17. Husserl E. Ideen zur einer reinen Phänomenologie und phämenologischen Philosophie. Erstes Buch: Allgemeine Einführung in die reine Phänomenologie / Hrsg. von K. Schuhmann // Husserliana. Bd. III/ 1. Den Haag: Martin Nijhoff Verlag, 1976.

18. Bloor D. Knowledge and social imagery. Chicago; L.: University of Chicago press, 1991.

19. McCarthy E.D. Knowledge as culture: The new sociology of knowledge. London—New York: Routledge, 1996.

20. Deleuze G. Logique du sens. Paris: Éd. de Minuit, 1969.

21. Baudrillard J. Simulacres et simulation. Paris: Йd. Galilée, 1978.

22. Deleuze G., Guattari F. Rhizome. Paris: Éd. de Minuit, 1976.