Можаев Борис. Мужики и бабы - royallib.ru
.docФедька и Чувал подбегают к девчачьей скамейке и начинают плечом теснить, сдавливать всю эту сидячую шеренгу. Девчата цепляются за скамью, визжат, отчаянно сопротивляются. К ребятам подбегают еще на подмогу и начинают толкать враскачку.
- Раз-два, взяли! Еще взяли...
Наконец сбитые со скамейки девчата кубарем, как снопы друг на дружку, валятся наземь. Потом с криком, по-воробьиному разлетаются во все стороны.
Федька нагнал Тоньку Луговую у самого плетня Кочебановых и с лета, как коршун, накрыл руками, сцепив их в замок на ее груди. Разгоряченной ладонью он почувствовал упругую Тонькину грудь и часто задышал ей в ухо.
- А ну пусти! - рвалась она и говорила глухо. - Пусти же!..
- Тонь, пошли отсюда!.. Пошли на пруд, - прошептал он.
Она застыла в минутном оцепенении, а он ждал и слушал, как жарко и гулко стучит в висках и отдает где-то под лопатку.
- Да ну же! - неожиданно рванулась она, уходя нырком вниз из его объятий, и пошла к скамейке, оправляя на себе кофточку.
Федька вернулся на толкучку каким-то яростно веселым, вертлявым, как бес. Что-то знакомое, легкое подымалось из него, распирало грудь и давило на горло; хотелось кого-нибудь щелкнуть по затылку и засвистеть, закружиться в лихом ползунке.
- Ребята, давайте сыграем в отгадай! - предложил он.
- Давайте!
Кто-то сбегал, вытянул сухой прут из кочебановского плетня, и вот уж дюжина увесистых ребячьих кулаков зацеплялась, полезла друг за дружкой по этому пруту вверх к кончику.
- Кто нижний, становись на кон!
Водить досталось Ваньке Ковяку. Плотный, приземистый паренек с белесыми бровями и красным, как из бани, лицом повернулся ко всем спиной, заслонил глаз ладонью, а вторую ладонь высунул из-под мышки, растопырив на плече.
- Бей!
Буржуй ударил его снизу - ладонь наотмашь, как плетью.
- Бух!
Ковяк аж покачнулся.
- Отгадай! - дюжина кулаков с поднятыми кверху большими пальцами тянулась со всех сторон к лицу Ковяка, и ближе всех, нахальнее совал свой кулак Чувал.
- Он! - указал Ковяк на Чувала.
- Га-га-га! Попал пальцем в небо... Становись.
Ковяк опять отвернулся и выставил ладонь.
- Тонь! Ну-ка, сядь на минуту, - Федька подвел Тоньку к скамейке и усадил.
- Чего такое? - спрашивала она вроде бы с возмущением, но покорно села.
- Дай туфлю на минутку!
- Зачем?
- Не бойсь, не съем... - Федька одной рукой схватил за ее тонкую, сухую лодыжку и неожиданно помедлил, ощущая прохладную и гладкую, как обкатанный речной голыш, щиколотку.
- Ты чего? - спросила она.
- Сейчас! - он другой рукой стянул ее туфлю на полувысоком каблуке и отбежал к играющим.
Ковяк очередной раз отвернулся и ждал удара.
- Чшш! - Маклак отстранил ребят и замахнулся туфлей.
Девки прыснули и захихикали.
- Да скоро ли вы там? - спросил Ковяк.
Удар подошвой о ладонь получился такой звонкий и сильный, что с Ковяка слетела кепка. Тот обернулся разъяренный:
- Чем ударили? Ну?!
Вокруг него все покатывались со смеху, а больше всех кривлялся Маклак, помахивая Тонькиной туфлей...
- Ах ты, гад! Ты ботинком бить... Душу вымотаю! - Ковяк с лета хотел ударить в ухо Маклаку, да промахнулся и, не удержавшись на ногах, упал на траву.
- Ну, вдарь еще! - смеялся над ним Маклак, помогая встать.
Ванька сунул кулаком прямо в нахально смеющееся лицо. И опять промахнулся. Ловок, как бес, этот Маклак! Тогда Ковяк, приподнявшись, поймал подол расшитой Федькиной рубахи и так рванул, что с треском швы на плечах разъехались.
- За что ж ты рубаху рвешь, гаврик? - завопил Маклак.
И в это время напротив, в избе бабы Насти Гредной, щелкнула задвижка волокового окна.
- Тихо, Телефон слушает! - цыкнул Чувал.
И все замерли, глядя на ту сторону улицы. В потемках в черном проеме окошка смутно серел, как бельмо на глазу, ситцевый плат бабы Насти. Настасья Гредная - баба вредная, говорили про нее на селе. И носила она новейшее прозвище "Телефон". Ни одна сельская новость не проходила мимо нее, перехватит, раздует, хвост привяжет и пустит по селу, как собаку на пяти ногах. Не гляди, что кривая, а видит сквозь землю. Высунет голову из своего волокового окошка да еще очко приставит к единственному глазу: "А? Чего там народ собрамшись?" Вот и притихли ребята, испугались, что завтра же обязательно по селу всем будет известно, кто с кем подрался да кто кого за ногу хватал...
- Погоди, счас я ее удоволю... - сказал Чувал и нырнул в перебежке к тому порядку улицы.
Он прокрался к ее соседу Корнею Климакову, снял потихоньку подтяжок с телеги, зашел с переулка к избе Гредной и как ахнет дубовым подтяжком в простенок, аж в окнах тренькнуло.
Баба Настя мигом скрылась, как сдуло ее, а из дому глухо, как из колодца, донесся голос Степана:
- Да что это за фулюганство! Иль топор брать, или в милицию итить. Иного выхода нет. Это не житье, а мученье.
- Ах ты, мерин саврасый! - возмущался прибежавший Чувал, тяжело дыша и ругаясь: - Выходит, мы ж и виноваты... Ну, погоди... Ребята, подь сюда!
Он отвел нескольких парней в сторону и, пригибаясь, полушепотом затараторил:
- Гли-ка, на заборе у них сохнут Степановы портки. Гредная их постирала. У Степана всего одни портки. Уж я знаю точно. Дак вот, когда Гредная их стирает, он спит, завернувшись в свиту. Я чего придумал? Давай Степановы портки затолкаем к ним в печную трубу. Утром проснутся - вот будет потеха.
С улицы разошлись поздно, уже на рассвете, когда третьи петухи прокричали. Чувал с Маклаком подошли к избе Гредной, послушали, прислонившись ухом к стене. Тишина. Для безопасности заложили дверь на накладку, чтоб Степан на крыше их не застал. Маклак по углу залез на соломенную крышу. Чувал подал ему на шесте мокрые портки; тот этим же шестом и затолкал их в трубу. Вернулись в ночное довольные и веселые, хотя на Маклаке и была порвана рубаха. Спрячет, как-нибудь выкрутится.
Максим Селькин лежал у костра, приподняв свою гривастую голову. Остальные все спали вповалку.
- Ах, подсоски! - крикнул Чувал. - Мы им конфет принесли, а они спать? На баран их! Маклак, давай оброти! Вяжи их за ноги... Сейчас всех по росе перетаскаю.
- Не трогай их, робятки! - сказал Селькин. - У нас тут напересменку все налажено. Сперва я поспал, потом они... Таперика я за них караулю.
Федька выложил на ватолу конфеты.
- Ну, тогда и конфеты ешь за них, - сказал Чувал.
- У меня, робятки, зубов нету, - он прошамкал губами, потом с надеждой поглядел на пришедших. - А шкалик не прихватили для меня?
Чувал с Маклаком переглянулись.
- Мы взяли было шкалик, - сказал Чувал, - да на нас в Волчьем бандиты напали. Я этим шкаликом четверых уложил, а вон на Федьке рубаху изорвали.
- То-то я гляжу - рубаху попортили. Мотри, Федька, отец узнает, прибьет. Ох, робятки! Фулюганы вы все, фулюганы... Проголодались, поди? Вон картошка печеная. Поешьте.
Чувал с Маклаком набросились на картошку, а Селькин, оправляя костер, мечтательно сказал:
- Сон я видал чудной, робятки...
- Поди, со святыми угодниками водку пил, - прыснул Чувал.
- Не... Военный сон-то. Будто к нашему Тиханову немец подступил... Под самый овраг. И весь наш народ высыпал на Красную горку. Такая сила народу - пушкой не пробьешь. И все вооруженные: кто с вилами, кто с косой, кто с чем. И будто бы меня назначили главным полковником. Я беру кол и сажусь на Чалого. Ну, обращаюсь к народу, зовите попов! Пусть выносят иконы и херугвы... Пойдем супостата бить.
Вдруг с того конца лощины от низкой впадины, заслоненной чахлым кустарником, раздалось заливистое утробное ржание. Ребята вздрогнули, подняли головы:
- Чья это такая горластая, холера ей в бок! - выругался Федька.
- Это, робятки, мой Чалый. Это его голосок, - ласково сказал Селькин.
- Да он вроде бы немой у тебя, - сказал Чувал.
- Он зря не кричит... Когда наистся, тогда и голос подает. Стало быть, пора по домам. Будите робят.
- Постой, дядь Максим, а как же сон? - спросил Федька. - Немца-то отогнали от Тиханова?
- Отогнали.
- И далеко?
- Ажно до бреховского леса. Там пускай бреховские стараются.
4
Зиновий Тимофеевич Кадыков, председатель тихановской артели, неизвестно по каким делам был вызван в РИК. Исполком помещался на первом этаже огромного дома купца Каманина. Кадыков не бывал в этом доме более десяти лет. Когда-то, еще до революции, он был взят мальчиком в каманинские магазины, стоявшие рядом с этим домом.
Поначалу, в восемнадцатом году, и дом и магазины были конфискованы. Но так как в Тиханове в те поры даже волости не было, то занять такие помещения было нечем. Магазины снова сдали частникам в аренду, а дом незаметно перешел опять во владение семьи Каманиных. Константин Илларионович, сын купца, служил доктором в волостной больнице и был человеком уважаемым.
И магазины и дом возвышались над Тихановым, как дубы над мелколесьем. Дом, построенный земством в девяностых годах прошлого века, стоял под зеленой крышей, с ажурными железными коронами над печными трубами, с широким резным карнизом, с развернутыми во всю ошелеванную стену наличниками, похожими на диковинную кружевную вязь. А низ был кирпичный, с четкими рустами, с высоким цоколем, разделанным под шубу... Внизу, внутри дома, стены были обшиты мореным дубом, а печи из белоснежного крупного кафеля... На втором этаже Кадыков никогда не бывал. Говорили, что полы там застланы паркетом. Мальчиков туда не пускали. Их место было в магазине да на складах на втором этаже над магазинами в широких и просторных помещениях, похожих на железнодорожные пакгаузы. Три магазина размещались в одном здании и помостом были обнесены, высоким, многоступенчатым, как паперть в церкви. Какая сила народу стекалась сюда в базарные дни... Теперь наверху, где были склады, разместилась милиция, а из трех магазинов работал только один - промкооперация, а два других, сданных лавочникам Волгореву и Зайцеву, были еще зимой закрыты.
Странные дела произошли за этот год, думал Кадыков. Иван Зайцев, наживший на торговле в Тиханове за тридцать лет целое состояние, закрыл оба своих магазина, продал двухэтажный дом под райзо и укатил куда-то в Казань. Волгорев тоже закрыл магазин и уехал в Нижний... Даже дом свой оставил на произвол судьбы. И Константин Илларионович Каманин почти даром отдал свой дом райисполкому. Правда, взамен ему привезли новый сруб из кондового леса пятистенного дома о двенадцати окнах. Константин Илларионович просил поставить новый дом рядом со старым или хотя бы напротив. Но ему не разрешили... Рядом нельзя, потому как РИК, да еще райком... А напротив площадь решили оставить чистой для демонстраций. Тогда Каманин уволился из больницы, забрал свою семью - жену с детьми, мать старую, вдовую сестру - и уехал в Касимов. А в каманинском доме второй месяц, как разместились главные учреждения вновь созданного района. И неожиданно Тиханово выделилось на всю округу, и потускнела перед ним слава бывшего волостного села Желудевки.
Да и так, само по себе изменилось село, поотстроилось за каких-нибудь последних семь-восемь лет - прямо не узнать. На месте осиновых да березовых потемневших от времени изб с соломенными крышами, придавленными корявыми дубовыми приметинами, появились красные кирпичные дома с высокими цоколями из белого тесаного камня; вместо земляных да глинобитных подвалов выросли кладовые с железными крышами; улицы камнем замостили, мосты перекинули через овраги. Вот они что делают, государственные кредиты, да кооперация, да вольные промыслы, артели, торговля... Купцы разоряются, а кооперация стоит. Ну да и то сказать - налоги подсекают под самый корень купеческие доходы. Зато мужикам воля, - стройся, ребята, работай, торгуй на всю катушку. Артель сколотили - все льготы ваши. И всякая поддержка тебе и от властей, и от банка, и от торговых заведений. Что значит кооперация... Милое дело.
Кадыков шел в райисполком в самом добром расположении духа. Зиновий Тимофеевич приятно удивился оттого, что в прихожей увидел старый каманинский ковер, плетеный в красную с желтым шашку, с длинными суровыми кистями по контуру. И диван стоял старый, тот самый, обшитый кожей, когда-то черной, но промызганной на сиденье до рыжины. А зеркала, высокого и узкого, в темной дубовой раме, стоявшего в углу возле вешалки, теперь не было. На диване сидела сторожиха - грузная Гликерия Борзунова, по прозвищу Банчиха, и вязала черный шерстяной чулок.
- Здравствуйте! - сказал Зиновий Тимофеевич, сам удивляясь - откуда вырвалось это вежливое словцо? Чтоб Гликерию величать, да еще на "вы"?
- Тебе куда? - спросила она, не отрываясь от чулка.
- В РИК вызывали.
- Обожди. Я счас... - Она сколола спицею вязку с клубком ниток и вышла.
- Ничего себе порядок, - усмехнулся Кадыков.
Он вспомнил, как здесь вот, на этом диване, сидели приказчики, поджидая дозволения от самого - пройти наверх, на доклад. Приглашала их Липа, тоненькая, беленькая горничная, носившая черные платья с высоким белым воротником. В нее влюбился младший сын Каманина, Костя, тогдашний студент Харьковского университета. В ногах у отца валялся, разрешения просил жениться. Но отец наотрез отказал. Тогда Костя ночью запряг рысака, посадил Липу и укатил в Пугасово. А оттуда - в Москву поездом. Год прожил с Липой, ребенка нажил и снова умолял отца... Не тут-то было. Тогда Костя подписал ей три векселя из своего наследного пая. Она приехала и вырвала у старика деньги. А Костя привез в жены из Харькова купеческую дочь толстую необразованную хохлушку. Она конюха Ефима называла Юхвимом. И все приказчики смеялись.
Вошла Банчиха:
- Ступай! Тебя там Возвышаев ждет.
- А где он сидит?
- Тую комнату пройдешь... В ней, значит, управдел Митька Ботик. А дальше будет самого комната.
Возвышаев, председатель РИКа, встретил Кадыкова любезно - за руку поздоровался, в кожаное кресло усадил. Сам он сидел за обширным дубовым двухтумбовым столом, украшенным всякими резными мордами да фигурными наплывами. Они были хорошо знакомы еще по желудевскому волкому, а с открытием района в этой организационной суматохе встречались редко; всего дважды выступал у них в Тиханове Возвышаев - на пленуме сельсовета да на сельском сходе в трактире. Да еще в клубе виделись на районных совещаниях.
Возвышаев - мужчина осанистый, рослый, в защитного цвета френче с нашивными карманами, перехваченном широким командирским ремнем, в черных галифе, в шевровых сапогах бульдо с наколенниками, на высоких каблуках, начищенных до масленого блеска. И волосы у него блестят, припомажены, прилизаны, расчесаны так, что загогулиной на лоб приспущены. Лишь один плевый недостаток налицо - левый глаз немножечко, но все же косит.
- Рассказывай, Зиновий Тимофеевич, как дела в артели? - председатель откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
- Чего про них рассказывать... Дела - они и есть дела. Их словами не меряют.
- Ну, это смотря по тому, какие слова. Есть слова поважнее любого дела.
- Что это за слова? - Кадыков сделал ударение в конце фразы по-пантюхински, чуть растягивая концевую гласную. Они, мол, подвывают, как смеялись в Тиханове над пантюхинскими.
- А те самые, которые определяют в политике линию главного направления.
- Да разве я против линии главного направления? - Кадыков вскинул острый подбородок, и его карие татарские глаза удивленно округлились.
- Не об этом речь... Ты скажи сперва - какая линия главного направления в текущий период для деревни? - Возвышаев правым глазом смотрел в упор на Кадыкова, а левым - куда-то в угол.
Кадыков невольно поглядел тоже туда, в угол; там стояла кафельная печь с начищенным бронзовым отдушником.
- Ну, какая линия? - Известно - строительство новой социалистической деревни, - уверенно ответил Кадыков.
- Попал пальцем в небо... Это задача во всемирном масштабе, понял? А в текущий период главная линия - ликвидация кулачества, как класса.
- Ну это само собой!
- Вот и расскажи, чем вы занимаетесь в артели?
- Как чем? Сейчас кирпич бьем, потому как самое время: яровые посеяли, лошади на лугах, навоз будем возить после Троицы... Сто тысяч уже обожгли... Думаем, до покоса еще тысяч сто отгрохать... А бригада каменщиков дома кладет. Капке заложили, а Косте Бердину заканчиваем. Под крышу подвели. Дальше нас не касается. Мы только кладем стены. По четыреста рублей за дом.
- Ты мне тут свой прейскурант не выкладывай. Меня не интересует, почем ты кирпич продаешь и за сколько дома кладешь. Я тебя вызвал, чтобы поговорить о классовом подходе. Все зажиточные элементы мы берем на строгий учет. И что же мы видим? Некоторые из этих элементов укрываются у тебя в артели. Персонально - Успенский и Алдонин.
- Какие же они элементы? - Кадыков вскинул опять подбородок. Успенский счетоводом работает, подряды снимает, Алдонин на обжиге. Без него и печи не кладут, и челы не распечатают. Он лучшую хрущевку выдает.
- Это что еще за хрущевка?
- Известь комковая, негашеная... Первый сорт! Когда распускается курицу в ней сварить можно. Однажды повезли мы ее в Свистуново на телегах, а брезента не взяли. Погода ясная. Вот тебе, до Прудков не доехали - облак налетел и хлынул дождь. Как она защелкает, задымит... Лошадей не видать. Скорей давай распрягать... Еле спасли лошадей. А телеги пожгли.
- Ты чего мне дым в глаза пускаешь? Тебе про Ивана, а ты про болвана. Я говорю - пригрелись у тебя кулаки. Давай вывод.
- Как пригрелись? Дак Успенский с Алдониным артель создавали.
- Во-во, еще интереснее! С какой же целью они ее создавали? С целью личного обогащения и маскировки. Понял? А сам ты страдаешь правым уклоном.
- Какой уклон?.. Что я, хромой, что ли?
- Бдительность у вас захромала.
- У нас все строго... на паях. Сам Успенский учет ведет. Какая ж здесь маскировка?
- Ничего ты не понял. Хорошо, давай подойдем с другого конца. Кто такой Успенский? Социальное происхождение?!
- Сын попа.
- О! Человек религиозного культа...
- Он же офицером был... Потом командиром в гражданскую... Военным столом волостным заведовал. Я еще козырял ему, когда со службы пришел.
- Вы ему и теперь козыряете. Нашли начальника... Бывший командир! Вот именно - бывший. Живет на широкую ногу в поповском доме... Рассматривать Успенского как скрытый элемент. От должности в артели освободить. Понял?
Кадыков помедлил и сказал:
- Понял. А как с Алдониным?
- Алдонин... Алдонин пусть пока работает, поскольку в руководстве участия не принимает. Но учтите - никаких поблажек.
- Он же с броненосца - не то "Потемкин", не то "Марат". У него лента за революционные заслуги есть.
- Лента в сундуке лежит, а на дворе у него молотильная машина.
- Инвентарь у нас не обобщен. Что ж такого?
- А то самое... Перерожденец он. В кулаки метит.
- На его машине всем артельщикам хлеб молотят. Что ж тут плохого?
- Плохо то, что ваша артель не форпост социализма в деревне, а скорее наоборот - арьергард! То есть вы плететесь в хвосте колхозного движения. Хвостизм! Вот возьми брошюру товарища Митрофанова. - Возвышаев достал из ящика письменного стола небольшую книжицу в бумажном переплете и подал Кадыкову: - Во, "Колхозное движение". Здесь все написано. Хотя данный автор хромает на правую ногу. Учти это. Читай и готовься к обобществлению всего имущества.
- В нашей артели это не пройдет - тяжелый народ.
- Там посмотрим. А Успенского надо уволить.
Возвышаев встал из-за стола, пожал Кадыкову руку и проводил его до двери.
Ничего себе гребля с пляской получилась, думал Зиновий Тимофеевич. Легко сказать - уволить Успенского... А с кредитами кто будет заниматься? Кто сведет счеты в магазине? Кто подряд вести будет? Кто заработок выдаст? На Успенском вся артель держится. Ну, что он, Кадыков? Только считается председателем... А так - вместе с мужиками бьет кирпич, стены кладет да за прилавком стоит...
В артели был свой магазин: торговали скобяными товарами да хомутами, дегтем. Товары давало государство в кредит из расчета десяти процентов годовых. Прибыльная торговля! Магазин их стоял возле Капкина пруда на краю базарной площади. Там, при магазине, и конторка их была, где вел дела Успенский.
Шел туда Кадыков и думал: кой леший толкнул его, человека из Пантюхина, связаться с тихановской артелью. Село торговое, народ здесь избалованный, хитрый... Эх, голова два уха! Сидел он преспокойно в милиции, тушил пожары да воров гонял... Дело нехитрое, а главное - все зависит от твоей ловкости да сообразительности. Увидел белый дым - значит, солома горит, а если дым черный - жилье. Бей в набат, собирай народ, кого с бочкой, кого с ломом или топором, лопатой. И командуй. Чего уж лучше! Так на тебе, скрутили его, обротали и в артель сунули. А он, дурак, еще и согласился... "Передний край социализма!.." Вот уйдет Успенский - и закукарекаешь на этом краю-то...
Мода на артели появилась в Тиханове года три-четыре назад после роспуска Скобликовской коммуны. Коммуну заложили еще в девятнадцатом году в имении помещика Скобликова. Помещика выселили из большого дома в пятистенный флигель, оставили ему пару лошадей, сбрую для них, двухлемешный плуг и прочий инвентарь на единоличное хозяйство, а в большом доме расселились коммунары, приехавшие с железной дороги не то из Потьмы, не то из Моршанска... да еще несколько касимовских речников с потопленных пароходов. Коммуну заложили с размахом: объединить всех тихановских мелких производителей под красное знамя общего труда. И название придумали коммуне подходящее: "Заря новой жизни". И по широкому карнизу помещичьего дома натянули красный лозунг: "Да здравствует всеобщее счастье!"
Но тихановские мужики не торопились строиться в одну колонну с коммунарами и идти в поход ко всеобщему счастью. Местный острослов из Выселок Федот Иванович Клюев пустил по народу едкую присказку: "У них, в коммуне, порядок такой: кому на, кому нет". И за четыре года в коммуну вступили всего три человека: два тихановских кузнеца, Ларион Лудило да Левой Лепило, да еще молотобоец Серган с Выселок. Лудиле и Лепиле положили жалование от коммуны, в поле они не ходили - стучали молотками в своих кузнях, плуги да бороны чинили коммунарские, да еще подрабатывали на заказах со стороны. Чего ж им не жить? А Серган, кроме права стучать молотом по наковальне, получил еще постель с чистым бельем в барском доме. Ему, бобылю из древней избенки, жизнь на готовых харчах да еще сон в тепле - показались земным раем. Но рай для Сергана оказался недолговечным: начался нэп. Коммунары поразъехались: кто подался опять на железную дорогу, кто на речные затоны, а кто двинулся в Растяпин на строительство новых заводов. В помещичьем доме открыли волостную больницу.
Скобликова на этот раз переселили на конец Выселок - дом ему построили всем миром - пятистенный, с открытой террасой, с бревенчатым подворьем. "Не обессудь, Михаил Николав... Живи на здоровье". А бедный Серган ушел опять в свою слепую двухоконную избушку.
Вот от Скобликова да Сергана и пошли по Тиханову артельные замашки. Первым сколотил артель Скобликов; он вывез из поместья токарный станок сам был хорошим токарем и с братьями-колесниками Клюевыми организовал первую тележную артель. Получили кредиты, железо, наряды на гнутье ободьев в госфондовских дубках под Бреховом. Куда с добром! Веселое время наступило. За Скобликовым сколотили артели братья Костылины, тимофеевские ведерники. И эти получили кредит, железо... и даже лавку свою открыли скобяными товарами торговали. Братья Амвросимовы создали настоящий кирпичный завод под Выселками - две печи обжига на полтораста тысяч штук в год, пять сараев для выкладки сырца, глиномялку привезли из Москвы да известняк обжигали - выдавали первосортную комковую хрущевку. Работали почти круглый год - четыре брата с сынами: двухэтажные дома построили, дворы кирпичные под жестью... Мечтали кирпичной стеной обнести Выселки, как крепость... отгородиться от Тиханова. А тихановские тоже не дремали: молодые вальщики Андрей Колокольцев, по прозвищу Ельтого, да Иван Бородин вместе с молотобойцем Серганом пришли к Прокопу Алдонину, бывшему бакинскому слесарю:
- Ты воевал за коммунию?
- Воевал.
- Создавай артель.
- На какие шиши?
- А вот на какие... Мы вступили в потребкооператив. Получили две десятины на кирпичном. Пять ям отрыли. Глину бьем, аж лапти трещат. Три сарая заложили. И бревна и хворост привезли. Подключайся! Под печи обжига получим вексель. Вон, Амвросимовым, так тем дали деньги. Они даже в кооператив не вступали. А мы что, рыжие?
Прокоп Алдонин землю делил в восемнадцатом году. Его знали, ему верили. Он и деньги получил, и печи построил, и молотилку купил. А когда в артели перевалило за двадцать семей, пришел Успенский, бывший начальник волостного военного стола. Этот и бригаду каменщиков сколотил, и торговый оборот наладил.
Успенский сидел на табуретке посреди артельного магазина, а перед ним, прямо на крашеном прилавке, свесив сапожища, расселись двое мужиков: Федор Звонцов, подрядчик из Гордеева, да Иван Костылин, тимофеевский ведерник; курили, судачили насчет скорой Троицы. В Тиханове на Троицу и Духов день лошадей кропили, и по этому случаю устраивались скачки. У Звонцова и Костылина были рысаки, вот они и прикидывали: а не ударить ли по рукам? Не выехать ли в качалках на прогон, где обгонялись верховые? Дмитрий Иванович Успенский, пощипывая свою бородку клинышком - рыковскую, как говаривали в Тиханове, подзадоривал их:
- В базарный день Квашнин ко мне заезжал. Говорит, я бы выехал на прогон, да Костылин уклоняется. А я бы с ним, мол, потягался...
- Он уж тягался со мной однова, - Костылин лысый, с венчиком рыжих жиденьких волос, а усы густые, короткие, щеточкой. И нос навис сверху, давит на усы. - От Тиханова до Любашина по большаку стебали. Я от него на два столба ушел.
- Ну и что? - не унимался Успенский и подмигивал подрядчику. - Сколько он тебе проиграл в тот раз?
- Я ставил тарантас, а он быка-полутора.
- Дак он того жеребца продал.
- С горя...
- Так теперь у него объездчик, Васька Сноп. И тот говорит: уклоняется Костылин, боится проиграть.
- Я-то хоть сейчас. Ты видел у него нового жеребца? - спросил Костылин у подрядчика.
- Орловский караковый, - отозвался тот, блеснув зубами из черной окладистой бороды. - По-моему, со сбоем.
- Ххе! - выдохнул радостно Костылин. - Орловский, да еще со сбоем... Куда ему супроть моего Русака?
- А я слыхал от Андрея Акимовича, что Квашнин на Рязанских бегах приз взял, - сказал Успенский.
- У Андрея Акимовича жеребец тоже со сбоем, - сказал подрядчик.