67
.pdf
Леонид Бородин
– Убиец ты, вот и вся твоя правда!
На Селиванова, казалось, нападало отчаяние. Он уже не говорил, а кричал. По избе начал бегать. Лавка стояла поперек, и он каждый раз перешагивал че рез нее, кидаясь от одного угла к другому. Рябинин хмуро уставился в спинку кровати, но при всей нахмуренности на его лице были растерянность и тревога.
–Почему это я убиец? — кричал Селиванов. — А на войне все... — он мах нул рукой, — они кого, зайцев убивали? И никто их убийцами не называет! А кто больше всех убил, им власть и почет!
–Дурак! — взревел Иван. — Это ж война!
–Я дурак? — досадно замотал головой Селиванов, словно жалуясь кому то, кто мог быть за печкой. — А война то отчего бывает?! Один царь другого в карты надул, а другой ему в отместку соплями камзол измазал! Потом взяли и напустили своих солдат друг на дружку. Солдаты друг другу кишки выпусти ли! Который царь без солдат остался, тот повинился! И вся война!
–Дурак ты и есть! — подтвердил Рябинин. — В эту войну народ с царем дрался за правду, а ты в тайге прятался!
–Сам ты дурак! — подскочил к нему Селиванов. — Твой отец с твоими бра тьями воевал! Где написана такая правда, чтоб отцу с сыновьями воевать?!
–Не тронь моих, гад, зашибу!
Рябинин приподнялся, сжав кулаки, готовый вскочить с кровати.
–Зашиби! — кричал, почти визжал Селиванов. Ногой лягнул скамью, чтоб не мешала. Скамья опрокинулась, опрокинула за собой оба табурета. Вдре безги разлетелась бутыль с остатками самогона. Кружки, звеня, покатились по полу. — А за что меня зашибешь то? За правду? — Селиванов был похож на маленькую собачонку, что нацелилась на быка острыми, мелкими зубка ми. — Пусть моя правда нечистая! А твоя то где? В чем твоя правда? Я звезда чей со скалы шлепал, так это я им войну объявил за то, что они мою правду обгадили! Я тоже имею право войну объявлять! И каждый имеет право, если жизни нету! Убиец тот, кто жизни лишает, чтоб чужое иметь! А я за свое! А мужики? Что им с той правды, за какую друг другу мозги вышибали!
–Одно знаю, — отступая, сказал Рябинин, — для власти ты враг, и дел с тобой никаких иметь не хочу!
–Во заладил! — в отчаянии развел руками Селиванов. — Не враг я власти! Она мне враг!
Рябинин молча повернулся спиной и больше не сказал ни слова. Селиванов пометался еще по избе и улегся спать, кряхтя и вздыхая.
Утром проснулся засветло. Затопил печь, принес свежей воды из колодца, поставил самовар, прибрал в избе. Все это делал, поглядывая в сторону спяще го егеря. Когда тот проснулся и зашевелился, спросил его о ноге. Перевязал, похвалил кровь, что хорошо скрутилась на ранах, напоил Ивана чаем.
Тот долго молчал. Потом его взгляд будто случайно упал на ружье Селива нова, что висело на гвозде у двери.
–Добрая штука! — сказал Рябинин и, кашлянув, громко добавил. — В об щем, я ничего про твои дела не слышал!
–Правильно! — радостно подхватил Селиванов. — Мы вчера с тобой само гону перебрали, а с его, дурного, чего язык не намелет! И вся история! Лежи.
—401 —
Антология самиздата. Том 3
Пойду собак посмотрю, не брал их нынче, у соседей в стайке уже неделю жи вут. Отощали небось!
Вот так это было. Только история была не вся, история еще только начиналась <...>
Источник: Библиотека А. Белоусенко (http://belousenkolib.narod.ru).
— 402 —
Леонид Бородн
ПОЭЗИЯ
— 403 —
Антология самиздата. Том 3
— 404 —
Иосиф Бродский
(Справку см. т. 1, кн. 2, стр. 47)
ПЯТАЯ ГОДОВЩИНА (4 июля 1977)
падучая звезда, тем паче — астероид на резкость без труда твой праздный взгляд настроит.
взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит.
* * *
там хмурые леса стоят в своей рванине уйдя из точки «а», там поезд на равнине
стремится в точку «б», которой нет впомине.
начала и концы там жизнь от взора прячет. покойник там не зрим, как тот, кто только зачат. иначе среди птиц. но птицы мало значат.
там в сумерках рояль бренчит в висках бемолью. пиджак, вися в шкафу, там поедаем молью. оцепеневший дуб кивает лукоморью.
* * *
там лужа во дворе, как площадь двух америк. там одиночка8мать вывозит дочку в скверик. неугомонный терек там ищет третий берег.
там дедушку в упор рассматривает внучек. и к звездам до сих пор там запускают жучек плюс офицеров, чьих не осознать получек.
там зелень щавеля смущает зелень лука. жужжание пчелы там главный принцип звука. там копия, щадя оригинал, безрука.
* * *
зимой в пустых садах трубят гипербореи, и ребер больше там у пыльной батареи в подьездах, чем у дам. и вообще быстрее
нащупывает их рукой замерзший странник. там, наливая чай, ломают зуб о пряник.
там мучает охранник во сне штыка трехгранник.
— 405 —
Антология самиздата. Том 3
от дождевой струи там плохо спичке серной.
там говорят «свои» в дверях с усмешкой скверной. у рыбьей чешуи в воде там цвет консервный.
* * *
там при словах «я за» течет со щек известка. там в церкви образа коптит свеча из воска. порой дает раза соседним странам войско.
там пышная сирень бушует в палисаде. пивная цельный день лежит в густой осаде. там тот, кто впереди, похож на тех, кто сзади.
там в воздухе висят обрывки старых арий. пшеница перешла, покинув герб, в гербарий. в лесах полно куний и прочих ценных тварей.
* * *
там лежучи плашмя на рядовой холстине отбрасываешь тень, как пальма в палестине. особенно — во сне. и, на манер пустыни,
там сахарный песок пересекаем мухой. там города стоят, как двинутые рюхой, и карта мира там замещена пеструхой,
мычащей на бугре. там схож закат с порезом. там вдалеке завод дымит, гремя железом, ненужным никому: ни пьяным, ни тверезым.
* * *
там слышен крик совы, ей отвечает филин. овацию листвы унять там дождь бессилен. простую мысль, увы, пугает вид извилин.
там украшают флаг, обнявшись, серп и молот. но в стенку гвоздь не вбит и огород не полот. там, грубо говоря, великий план запорот.
других примет там нет — загадок, тайн, диковин. пейзаж лишен примет и горизонт неровен.
там в моде серый цвет — цвет времени и бревен.
— 406 —
Иосиф Бродский
** *
явырос в тех краях. я говорил «закурим» их лучшему певцу. был содержимым тюрем.
привык к свинцу небес и к айвазовским бурям.
там, думал, и умру — от скуки, от испуга. когда не от руки, так на руках у друга. видать, не рассчитал. как квадратуру круга.
видать, не рассчитал. зане в театрах задник важнее, чем актер. простор важней, чем всадник. передних ног простор не отличит от задних.
* * *
теперь меня там нет. означенной пропаже дивятся, может быть, лишь вазы в эрмитаже. отсутствие мое большой дыры в пейзаже
не сделало; пустяк: дыра, — но небольшая. ее затянут мох или пучки лишая, гармонии тонов и проч. не нарушая.
теперь меня там нет. об этом думать странно. но было бы чудней изображать барана, дрожать, но раздражать на склоне дней тирана,
* * *
паясничать. ну что ж! на все свои законы: я не любил жлобства, не целовал иконы, и на одном мосту чугунный лик горгоны
казался в тех краях мне самым честным ликом. зато столкнувшись с ним теперь, в его великом варьянте, я своим не подавился криком
и не окаменел. я слышу музы лепет.
я чувствую нутром, как парка нитку треплет: мой углекислый вдох пока что в вышних терпят.
** *
ибез костей язык, до внятных звуков лаком, судьбу благодарит кириллицыным знаком. на то она — судьба, чтоб понимать на всяком
—407 —
Антология самиздата. Том 3
наречьи. передо мной — пространство в чистом виде.
внем места нет столпу, фонтану, пирамиде.
внем, судя по всему, я не нуждаюсь в гиде.
скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох. не погоняй сих строк: забуксовав в отбросах, эпоха на колесах нас не догонит, босых.
* * *
мне нечего сказать ни греку, ни варягу. зане не знаю я, в какую землю лягу. скрипи, скрипи перо! переводи бумагу.
Источник: Poetry of Josef Brodsky (http://www users.cs.umn.edu/~safonov/brodsky/ index.html)
— 408 —
Иосиф Бродский
Юрий Айхенвальд
(Справку см. т. 1, кн. 2, стр. 19)
ЧУДО НА ВАГАНЬКОВЕ
Кардиналы удалились, королевы спать легли, Короли на троны сели, — да не встали...
Все — крам8бам8були, крам8бам8були, Крам8бам8були8були, — Пузырьками вверх, кустами вверх, крестами...
И в ограде копошится старый бедный человек, Примириться он не может и не хочет, Что другой такой же сгинул, словно прошлогодний снег.
Он над ним, как над живым, снует8хлопочет, А старинный дом кирпичный тянет вверх свои кресты, Словно там кого8то ищет, не находит...
Говорят, что есть Хозяин высоты и пустоты, От которого все это происходит...
Если б знать, как беспощадна и бездарна простота, Простоты мы никому бы не прощали.
На Ваганьковском кладбище никогда бы, никогда Мы б с тобою, дорогая, не гуляли.
Но ведь мы и знать не знаем, что окажется потом. Знать не знают все пророки и герои.
Только то и очевидно, что пучина и потоп Обернулись здешней твердою землею...
1974—77
* * *
Ненавижу я хозяйку, Эту тонную вдову, Эту даму — многознайку, Дуру8паву на плаву! Мне она сама сказала,
Что великий Кочетков У нее на антресолях Погребен среди тюков. Вы не знаете такого? Между тем известен он. Друг поэта Кочеткова — Златокудрый Аполлон. А не верите — прочтите, Не соврал я ничего!
— 409 —
Антология самиздата. Том 3
Не достанете — простите: Не печатали его.
Он лежит на антресолях Мертвый, стало быть, поэт. Об него споткнулась кукла, У которой глаза нет. Каблучонок женской туфли Наступает на него.
Этот Кочетков не труп ли? Труп — не более того! Каблучонок8татарчонок, Каблучонок8шебуток...
Слышен битых и ученых Пыльных шмуток шепоток: «Ишь, мол, ты, поэт великий, Все равно, дурак, забыт, Вместо памятных реликвий Нами, нами, шкаф забит.
Нас с тобой перемешали, Жди помойки, наш собрат! Под крылом облезлой шали Рукописи не горят!» Ах, потомки и потемки,
Шмутки, шутки, тишина! Спи, кифара без поломки, Чья натянута струна!
И не важно, что там было, Кто за нас, а кто за них...
...Гаснет дневное светило, Без вести пропавший стих...
1976—78
* * *
Мне мнилось — будет все не так. Как Божья милость, наша встреча. Но жизнь — как лагерный барак, Которым каждый изувечен.
Мне мнилась встреча наша сном, Чудесным сном на жестких нарах, Кленовым трепетным листком, Под ноги брошенным задаром.
— 410 —