67
.pdf
Василий Аксенов
нечно же, был полнейшим диссидентом, если подразумевать под этим словом инакомыслие. Марлену Михайловичу иногда казалось, что Дим Шебеко стыдит ся родства с такой шишкой, как он, и утаивает это от своих «френдов». Впрочем, и у Марлена Михайловича было мало оснований гордиться таким сыночком пе ред товарищами по «этажу». Их отношения всю жизнь были изломанными, ок рашенными не утихающей с годами яростью брошенной жены, то есть матери Дима Шебеко. В последнее время, правда, музыкант весьма как то огрубел, от делил себя от обожаемой мамы, шлялся по столице с великолепной наплеватель ской улыбкой на наглой красивой физиономии, а с отцом установил естествен ные, то есть потребительские, отношения: то деньжат попросит, то бутылку хо рошей «негородской» водки из пайка. В этот раз он интересовался, когда при едет крымский кореш Андрей, ибо тот обещал ему в следующий приезд привезти последние пластинки Джона Кламмера и Китса Джеррета, а также группу «Секс пистолс», которая, по мнению Дима Шебеко, малоперспективна, как и вся куль тура «панк», но тем не менее нуждается в изучении.
Поговорив с сыном, Марлен Михайлович снова вернулся к «любопытному эпизоду», подумал о том, что на месте того длинноволосого мог бы свободно оказаться и Дим Шебеко. Впрочем, у Дима Шебеко такая рожа, что даже бди тельный дядя Коля побоялся бы подступиться. «Давить таких надо, дад, — ска зал бы Дим Шебеко. — Я на твоем месте задавил бы старую жабу».
В конце концов Марлен Михайлович отодвинулся от пишущей машинки и стал тупо ждать, когда закончится проклятая «Гвоздика». Телевизионные стра сти отполыхали только в начале двенадцатого. Он слышал, как Вера Павловна провожала в спальню детей, и ждал желанного мига встречи с женой. У них уже приближался серебряный юбилей, но чувства отнюдь не остыли. Напро тив, едва ли не каждый вечер, несмотря на усталость, Марлен Михайлович сла достно предвкушал встречу с мягким, нежнейшим телом вечно благоухающей Веры Павловны.
–Что это, лапик, Дим Шебеко звонил? — спросила жена, отдышавшись после встречи.
Голова Марлена Михайловича лежала на верном ее плече. Вот мир и ми лый, и мирный, понятный в каждом квадратном сантиметре кожи — мир его жены, пригожие холмы и долины. Так бы и жил в нем, так бы и не выходил никогда в смутные пространства внешней политики.
–Знаешь, моя кисонька, сегодня со мной в городе случился любопытный эпизод, — еле слышно прошептал он, и она, поняв, что речь идет о важном, не повторила своего вопроса о звонке, а приготовилась слушать.
–Что ж, Марлен, — сказала она, когда рассказ, вернее, весьма обстоятель ный разбор кузенковских ощущений, цепляющихся за внешнюю пустяковость событий, был закончен. — Вот что я думаю, Марлен. А, — она загнула мизинец левой руки, и ему, как всегда, показалось, что это не мизинец левой руки, но вот именно весьма серьезный А, за которым последует Б, В, Г... родные, конк ретные и умные. — А: тебе не нужно было влезать в эту потасовку, то есть не следовало обращать на нее внимания; Б: раз уж ты обратил на это внимание, то тебе следовало вступиться, и ты правильно сделал, что вступился: В: вступив шись, лапик, ты вел себя идеально, как человек с высоким нравственным по
—351 —
Антология самиздата. Том 3
тенциалом, и вопрос только в том, правильно ли ты закончил этот любопытный эпизод, то есть нужно ли было называть старика «грязным стукачом». И, нако нец, Г: темный страх, который ты испытал под взглядом дяди Коли, — вот что мне представляется самым существенным, ведь мы то знаем с тобой, Марлу ша, какой прозрачный этот страх и где его корни. Если хочешь, мне вся эта история представляется как бурный подсознательный твой протест против жи вущего в тебе и во мне, да и во всем нашем поколении страха. Ну, а если это так, тогда все объяснимо и ес тест вен но, ты меня понимаешь? Что касается воз можного доноса со стороны припадочного старика, то это... — Вера Павловна отмахнула пятый пункт своих размышлений всей кистью руки, легко и небреж но, как бы не желая для такой чепухи и пальчики загибать.
«Какая глубина, какая точность, — думал Марлен Михайлович, с благо дарностью поглаживая женино плечо, — как она меня понимает. Какая строй ная логика, какой нравственный потенциал!»
Вера Павловна была лектором университета, заместителем секретаря фа культетского партбюро, членом правления Общества культурных связей СССР
— Восточное Средиземноморье, и действительно ей нельзя было отказать в толь ко что перечисленных ее мужем качествах.
Облегченно и тихо они обнялись и заснули, как единое целое, представляя собой не столь уж частое нынче под луной зрелище супружеского согласия. Рано утром их разбудил звонок из Парижа. Это был Андрей Лучников.
– У меня кончилась виза, Марлен. Не можешь ли позвонить в посольство? Необходимо быть в Москве.
<…>
Источник: сайт separat lib.narod.ru
— 352 —
Владимир Войнович
(Справку см. т. 2, стр. 685)
ИВАНЬКИАДА
<...>
Генерал Ильин
Итак, представим читателю еще одного участника нашей драмы. Ильин Виктор Николаевич, секретарь Московского отделения Союза писателей по организационным вопросам, генерал лейтенант госбезопасности, заслуженный работник культуры РСФСР. Участник гражданской войны. Служба в органах отмечена орденами, почетным оружием и десятью годами заключения (по его словам, отказался дать показания против своего друга). Заслуги в области куль туры давние.
–Я с писателями работаю с двадцать четвертого года, — говорит он. Теперь, как большинство работников карательных служб, сентиментален.
–Вы слышали: умер Игорь Чекин, мой ровесник. Подходит очередь наше го поколения. Как сказал Олеша: снаряды рвутся где то рядом. И за стеклами очков в золотой оправе скупая мужская слеза.
Иногда показывает пожелтевшую фотографию двух малышек с бантика ми: вот какими он их оставил, уходя «туда». Он мог бы их не оставлять, если бы согласился стать предателем. Как ни странно, он вспоминает эту историю тог да, когда вымогает от собеседника именно предательства:
–Вот если бы вы были честным человеком, вы сказали бы, кто дал подпи сать вам это письмо. Но тут же и отступает: — Нет, нет, я на этом не настаи ваю. А немного погодя и совсем, наоборот: — Обратите внимание, я не спра шиваю, кто дал подписать вам это письмо.
Однажды, подыгрывая ему, я сказал:
–Виктор Николаевич, но ведь вы в свое время тоже не поверили в винов ность какого то человека и даже пострадали за него.
–Так это же был мой друг, — сказал он взволнованно, — Я его хорошо
знал.
С теми, кого знал недостаточно хорошо, он поступал иначе.
В лагере, говорят, вел себя прилично. После освобождения трудился где то на стройке, потом вернулся к работе с писателями. Охотно выполняет бытовые просьбы. Если вам надо установить телефон, устроить родственника в больни цу, записаться в гаражный кооператив, получить место на кладбище, идите к нему. Он куда надо позвонит, напишет толковое письмо (он в этих делах пони мает). Но если ему прикажут убить вас, убьет.
–Я всегда был верен партии, таким и сдохну,— это его слова.
Его представления о литературе вполне примитивны, но он себя и не вы
— 353 —
Антология самиздата. Том 3
дает за знатока. А вот уж что касается следственной части, тут он профессио нал. (и, думаю, это самый большой комплимент, который он хотел бы услы шать). К своим следственным обязанностям он относится отнюдь не формаль но. Он думает, изобретает, как бы похитрее заманить вас в ловушку, подста вить под удар, использовать вашу ошибку. Он играет с вами, как сытый кот с мышью, когда не только результат, но и процесс игры важен. При этом он мо жет не испытывать к вам никакой вражды или может даже симпатизировать вам, это не имеет никакого значения и никак не отражается на его действиях по отношению к вам. У него есть свои достоинства. Вы можете на него накри чать, он не обидится (хотя в интересах дела может сделать вид, что обиделся), вы можете ему льстить, он не поверит. Он еще немножко актер, и его отноше ние к вам в данный момент ничего не значит. И если он проходит мимо вас не здороваясь или, наоборот, кидается в объятия, не обращайте внимания, про сто он хочет произвести на вас определенное впечатление. На самом деле, не здороваясь, он на вас не сердится, а обнимая, он вас не любит. Но главное впе чатление, которое он хочет на вас произвести всегда, это, что теперь, когда идеалы ставятся невысоко, может быть, он и чудак, но он служит партии, и только ей, и ради нее готов сидеть хоть в кабинете секретаря Союза писателей, хоть в тюремной камере. Про него говорят, что он держит слово. Это не совсем так. Держать слово не всегда входит в его планы, не всегда под силу ему, спе цифика его работы не позволяет ему не давать пустых обещаний, но, когда он что то пообещал, смог выполнить и выполнил, он бывает явно доволен и вы ражения благодарности принимает охотно...
Воспоминания...
Итак, кабинет Ильина.
Начиная с 1968 года мне здесь неоднократно объясняли, что я поставил свое перо на службу каким то разведкам и международной реакции, напоминали высказывание основоположника социалистического реализма: «Если враг не сдается, его уничтожают». Здесь меня допрашивали и сам хозяин кабинета, и комиссия, созданная для расследования моей деятельности (можно гордиться такой чести не каждого удостаивали), и секретариат в полном составе. Здесь происходили (да и сейчас происходят) сцены, достойные пера Кафки и Орвел ла. Здесь писатель Тельпугов сказал по поводу «Чонкина» так:
– Этим произведением не мы должны заниматься, а соответствующие орга ны. Я сам буду ходатайствовать перед всеми инстанциями, чтобы автор понес наказание. Неважно, как оно попало за границу. Если б оно даже никуда не попало, а было только, написано и лежало в столе... Если б оно даже не было написано, а только задумано...
Вот как ужаснул его мой скромный замысел. Но его собственный замысел посадить в тюрьму человека только за то, что он задумал какое то сочинение, пусть нехорошее, но даже не написал, не ужаснул никого из свидетелей этого разговора. Напротив, они кивали головами, да, правильно.
— 354 —
Владимир Войнович
И размышления.
Я часто думал, почему в Союзе писателей так много бывших (и не только бывших) работников карательных служб. И понял: потому что они действитель но писатели. Сколько ими создано сюжетов, высосанных из пальца! И каких сюжетов! Подрывные организации, распространившиеся по всей стране. Мно гочисленные связи с иностранными разведками. С фашистскими, троцкистс кими, сионистскими и прочими центрами. Портативные передатчики, бесшум ные пистолеты, чемоданы с двойным дном, шифры, явки, адреса, валюта, секс, порнография, убийства из за угла, подкуп, шантаж, цианистый калий, дивер сии и провокации... Сколько всего напридумано ими, безвестными следовате лями соответствующих органов! Возьмите хотя бы знаменитую теперь стеног рамму процесса Бухарина и других. Не относитесь к ней как к документу, ибо это не документ, не думайте о методах следствия, о том, почему Крестинский давал сперва одни показания, потом другие, отнеситесь к ней как к художе ственному произведению. И вы согласитесь, что до сих пор в мировой литера туре ничего подобного не читали. Какие выпуклые характеры! Какой гранди озный сюжет, как все в нем сцеплено и взаимосвязано! Жаль только, что дей ствующими лицами были живые люди, а так что ж, почитать бы можно.
В кабинете.
Ильин встретил меня настороженно, стул предложил, но руки не подал. И неудивительно. Только что здесь был Коржавин. Просил характеристику для выезда в Израиль. Может, и я за тем же. Но, узнав, что я всего лишь по квар тирному делу, он просто расцвел и стал говорить мне «ты» в знак полного расположения.
–Ну что ты беспокоишься, — сказал он. — Собрание решило в твою пользу, значит, все в порядке. Ну конечно, возможно, Мелентьев будет использовать свои связи и защищать Иванько, но из этого у них ничего не выйдет. Кто этот Турганов? Это переводчик с украинского? Ну что ты. Пока беспокоиться нече го. Вот когда тебе откажут, тогда мы обратимся в райисполком.
Затем он посетовал, что я далеко стою от организации, передал привет моей жене и просил успокоить ее.
–Ей, — сказал он, — в ее положении нельзя волноваться.
<...>
Источник: Владимир Войнович. «Иванькиада». Хочу быть честным: повести. М.: «Совместное предприятие ВСЯ МОСКВА», 1990.
— 355 —
Антология самиздата. Том 3
Гладилин Анатолий Тихонович
(Род. 1935)
Писатель.
Родился в Москве. С 1954 по 1958 г. учился в Литературном институте им. Горького. Первая книга – повесть «Хроника времен Виктора Подгурзкого» — напечатана в 1956 г. в журнале «Юность». После выхода в тамиздате романа «Прогноз на завтра» («Посев», Франфуркт на Майне, 1972), отвергнутого журналами и издательствами в СССР, не печатался на родине . В 1976 г. эмигрировал во Францию. Живет в Париже.
В 1978 г. вышла повесть «Репетиция в пятницу», в 1985 ом — антиутопия «Французская Советская Социалистическая Республика» о победе коммунистической революции во Франции.
ПРОГНОЗ НА ЗАВТРА
<…> Мои сны — это путешествие на поезде. Из окна я наблюдаю знакомые сце
ны и диковинные пейзажи. Поезд то и дело останавливается. Я просыпаюсь в самых неожиданных местах. На остановках я лихорадочно припоминаю кусок последнего сна, повторяю его — я словно бегу за поездом, вскакиваю на под ножку и опять засыпаю. Но горе мне, если я отстаю от поезда и лежу с откры тыми глазами.
Мои девочки спят в одинаковых позах, приоткрыв рот, и тихонько посапы вают. А мне страшно. Мне страшно за себя. Я чувствую, что физически распа даюсь на части. Нервы, как струны поломанного инструмента, звучат каждый в отдельности. Кажется, что сейчас что то случится, и я начну кричать, звать маму, кого нибудь взрослого, доброго. И мысль, что от меня еще кто то зави сит, что кто то ждет моей помощи (а кому я теперь смогу помочь?) приводит в полнейшее отчаяние. Все безнадежно. Я ошибся с ноябрем. Я не составлю про гноз на апрель. Я ничего не добьюсь. Я абсолютная бездарность. Всё, что днем представляется несущественным, — сейчас непреодолимо. Ирка, Наташка — клубок запутался намертво. И нет у меня больше сил выдержать эту жизнь. Пора сдаваться. Надо идти в ту больницу без вывески, и пусть врачи колют в меня лекарства, пусть сажают на схему, чтоб я отключился от всего на свете — бездумное, бесчувственное существование: гулять по садику, дышать, есть кашу — будь доволен тем, что живешь. Братцы, не могу я больше. Хватит!
Но под утро, за полчаса перед будильником, я как будто проваливаюсь, и эти полчаса дают мне отдых, примиряют меня с действительностью. Я просы паюсь нормальным человеком.
— 356 —
Анатолий Гладилин
Но билет на самолет может казаться голубой мечтой только во сне. Куда лететь? Юг и Запад не для нас, они для курортника с большими деньгами. О Юге мечтают на третий год Севера, когда нули по сберкнижке разбегаются. Многих я знал, людей солидных, которые с толстой пачкой купюр уезжали — да все не хватало. Всегда телеграммы присылали, дескать, скиньтесь, ребята, на мели сидим, нет денег на дорогу. Один наш парень из лаборатории земных токов в Сочи уехал, а вернулся через неделю. Без копейки. Помню, говорит, как в последний день пивом в ресторане опохмелялся, а так — сплошной ту ман. Ни разу даже в море не искупался. Не успел. Конечно, это уникальный случай, но вообще любят деньги Юг и Запад, прожорливы для нашего брата они, как широкая масленица после трехгодового Великого поста (а может и Пасха — я в церковных праздниках не разбираюсь). Словом, когда наш брат (человек эпохи «прогрессивки») чувствует непреодолимое беспокойство, охо ту к перемене мест, — путь его лежит на Север или на Восток.
Север и Восток — вот наши края. Но для туризма они не приспособлены. Правда, если вы иностранец, то в аэропорту вас встречает черная «Волга», и в гостинице ведут в особый коридор, и в ресторане, в отдельном зале, спецофици антка в чистом фартуке натренированно улыбается... Может, иностранцу за ва люту интуристского бурого медведя показывают? А чем же еще ублажить доро гого гостя? Маленькие сибирские города красивы только зимой, когда иней бле стит, да все свалки под снегом. Но в сорок градусов по улицам не разгуляешься.
В больших городах центральный проспект времен сталинской архитек туры, да новые районы типа московских Черемушек. Налюбовался одним го родом — в другой не захочешь. Все одинаково. Главная улица — имени Лени на. Параллельно — Коммунистическая, Советская, Красноармейская. Тут же улицы Кирова, Орджоникидзе, Дзержинского. На домах лозунги и призывы: «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества», «Дело Ленина победит», «Храните деньги в сберегательной кассе».
(Ведь у каждого города своя история — зачем же города как монеты штам повать? Или в этом высший смысл заложен, который мне невдомек? Дескать, приедет человек в командировку, увидит привычную обстановку (все так же, как и всюду) и не заскучает? И с лозунгами, что на каждом шагу, веселее? На верно. Все бывает. Вдруг человеку жуткий сон приснится — а утром он выско чит на улицу, прочтет плакат на заборе и успокоится: «Нет, все в порядке, жива Советская власть!»)
...Последний раз я улетел на Восток четыре года тому назад. Помню, летний Якутск встретил меня жарой и пылью.
Дороги перерыты, дома ободраны, мусорные свалки во дворах, ржавое же лезо, желтые штабеля дров. Автобусы набиты. Столовые закрыты — то на обед, то на ремонт. В магазинах мужчины в диковинных мятых пиджаках покупали портвейн и настойку.
До нужного человека я не дозвонился (он был на совещании в обкоме). Кое как устроился в гостиницу. Вид из окон на центральную площадь: прямо ог ромный портрет Ленина скрывал каркас нового здания; слева на крыше транс парант: «Сделаем Якутск благоустроенным городом», справа — «Не оставляй те без присмотра включенными электроприборы». Снизу из ресторана неслись
— 357 —
Антология самиздата. Том 3
звуки «Журавлей» и «Очей черных». Впрочем, оркестр себя не утруждал.
Со скандалом проник в ресторан. Официантки, рыча, кормили страшными фирменными блюдами. Но никто не жаловался — сюда приходили не кушать, сюда приходили закусывать.
К одиннадцати прибыл наряд милиции. В полночь алкоголики все еще сту чали в окна и выпрашивали выпивку у знакомых официанток. В вестибюле го стиницы плакал пьяный, грозя всех разнести, убить, отдать под суд, потому что его оставляют ночевать «на улице». Потом он мирно заснул на стуле.
На площади передралась какая то компания. С криками останавливали машины.
Всемь утра я проснулся от дикого грохота. Казалось — опрокинулся ба шенный кран. Потом я понял, что это уборщица поставила перед дверью ведро.
Вуборной не было воды...
Да не ужасы я вам рассказываю, ребята! Я просто поясняю, что не приспо соблены наши восточные и северные города для турпоездок. Турист сталкива ется только со сферой обслуживания, а сфера обслуживания — каждый зна ет — оставляет желать лучшего. Об этом мы поговорим особо. А пока я хочу сказать, что только первый день мне запомнился кошмаром. А назавтра я на шел нужного человека, меня приняли на работу в институт, и в институте я познакомился с другими людьми, прекрасными людьми, которые занимались наукой и производством. И вот тогда то все наладилось, и разные бытовые ме лочи я перестал замечать. Работать надо на Востоке, а не путешествовать!
Но я уехал из тех краев и сейчас доволен своей службой.
Я не хочу менять место работы, хватит колесить, от добра добра не ищут! Тогда зачем мне билет на самолет? Куда же мне улетать? И если сны про
должаются, и «голубая мечта» хрустит в кармане — значит там, в наших кра ях, я видел много хорошего, есть что вспомнить...
Конечно, все было не так на плавбазе, хотя, действительно, я сделал про гноз по уравнению Навье Стокса, чем немало удивил ребятишек с сейнера и техника метеоролога. Об этом узнал Витя, гидролог из Певека, который на плав базе оказался случайно, — он сопровождал караван судов в Находку. У Вити, по его словам, «была своя головная боль» (то есть своих забот навалом), однако, он не поленился, разыскал меня.
–Ну как, — спросил он, — хлебаешь?
–В каком смысле?
–В смысле романтики дальних дорог?
–Ложками.
–А самочувствие?
–Полное отупение. Впрочем, к этому и стремился.
Вот так, кажется, начался разговор. А может и не так. Ведь я неоднократно рассказывал о нашей первой встрече, что то уходило, что то придумывалось...
Я специально пролистал несколько книжек. Посмотрел, как писатели пи шут. Или у них память профессиональная, или так принято — но мне бы сей час (чтоб было все как у людей) надо нарисовать пейзаж (шумело море, волны бились, облака розовели, прошел боцман в промасленной штормовке) подроб но, фразу за фразой, восстановить разговор (то есть показать, какой Витя ум
— 358 —
Анатолий Гладилин
ный, как здорово он меня положил на лопатки, убедил лететь в Певек — делом заняться). Нет, ребята, честно признаюсь, не помню подробностей. Нечто смут ное, общее, расплывчатое...
А вы сами все помните, что было в прошлом? Иногда, во сне, я отчетливо вижу какую то мелочь, деталь...
Что то врезалось в память, и я в любой момент могу восстановить какой то эпизод, но не весь, не всю картину — кусочек, осколок. Вертолет скользит вдоль Лены. На песчаном треугольнике (тайга высунула язык—лижет воду) две па латки институтской экспедиции. Вертолет спускается. Из палатки выскакива ют ошалевшие от радости бородачи. Низкое солнце бьет в глаза, и противопо ложный обрывистый берег кажется черным.
–Это разве комар? — говорит начальник метеостанции в Сиктях, а глаза его после бутылки спирта приобрели неоновый цвет. — Комар тогда, когда в десяти метрах не видишь лица соседа! Не поймешь, кто рядом стоит!
Находка. Прощанье с командой. Расползаемся кто куда. Четверо сели в такси. Из окон высунулись головы. Машут руками. Белый лист оберточной бумаги, как собака, бросился было за машиной, но отстал.
Кузьмич, проиграв очередную партию в шахматы, смахивает фигуры, вздыхает:
–А у меня, Мартыныч, в Симферополе двое грызунов, на них зарплата и уходит.
Дежурная острота в певекской столовой:
–Повар, в котлетах мясо!
–Не может быть!
Майский воскресный день. За домиками на льду озера мы играем в футбол. А солнце печет. Гусев без рубашки, голый по пояс, и плечи у него красные — сгорели.
Витя галантно отступил на шаг, церемонно развел руками (дескать, сила солому ломит) и пропустил вперед жену начальника треста. Дама кивком по благодарила. У нас напряглись мускулы челюстей: улыбнуться нам она сочла ниже своего достоинства.
– Ну и работайте для себя! Пишите. — Ученый с раздражением смял лист бумаги и бросил его в корзину. — Впрочем, понимаю, какой же дурак сейчас пишет для себя? Нынче принято не рисковать — все пишут диссертацию!
(А ведь запомнил. Так запомнил, что до сих пор, дурак дураком, пишу для себя, продолжаю разрабатывать свою тему. Какой я сознательный, бескорыст ный! Да нет, ребята, лучше бы мне этого не делать. С трудом выкраиваешь пол часа в день и только расстраиваешься. Несерьезно это, полчаса в день. А где взять больше? Отложить! Не думать! Но как не думать?)
...А ты напейся воды, воды холодненькой...
Магнитофоны. Записи Окуджавы, Кима, Галича. Все свободные вечера в Певеке мы ходили друг к другу, переписывали. Не помню ни одного «сабантуя» без того, чтоб в углу не бормотал магнитофон. И Москва нам казалась рядом...
Мыльные волны Охотского моря. Серебристое кипение сайры в призрач ном свете синих ламп. Стоп. Я не уверен, что сейчас не всплывет серая, как смерть, немецкая подводная лодка из английского фильма.
— 359 —
Антология самиздата. Том 3
Плавал я месяц, а кино смотрел всю жизнь.
И пурга, которую я вспоминаю, — именно та, что застала меня на трассе, или из картины «Алитет уходит в горы»?
Правильно, ребята, повторяюсь, про это мы уже говорили, когда искали нашу единственную первозданную личность, анализировали из чего она состоит.
...Однако, как сотрясалось стекло вездехода, когда снежная тьма хлестала зарядами, я ощущаю до сих пор.
С космическими лучами на землю приходят частицы высоких энергий. Обычными приборами их нельзя зафиксировать. Чтобы поймать частицу, надо погасить ее скорость.
Под колокольней церкви, где помещается Якутский институт, есть боль шой металлический шар. Он набит свинцовой дробью, а внутри — счетчик. Частица пробивает толстый кирпичный свод, ее тормозит свинцовый щит, и только тогда счетчик ее отмечает, то есть запоминает.
Во дворе института — шахта глубиной в тридцать метров (ее копали сами сотрудники). Вечная мерзлота служит тоже тормозной прокладкой. В шахте три станции. Нижняя станция (там летом температура минус двадцать) фикси рует наиболее «высокоэнергичные» частицы. На фотопластинке виден след.
Где жить человеку, куда ему подыматься или опускаться, какими стенами он должен огородиться от внешнего мира — чтоб запомнить все, что проходит через него самого? И что именно надо запоминать?
Или это удобно, когда прожитые годы не оставляют никакого следа? А зачем?
Вот сейчас я занимаюсь типичным интеллигентским самокопанием, выд рючиванием. Наверно, хочу прослыть оригиналом. Может, мне зарплату за это прибавят? Фигу с маслом. Тогда к чему сложности? Наука и техника достигли невиданного прогресса и облегчили жизнь. Пришел с работы — включи теле визор. КВН, Тринадцать стульев, Голубой огонек, Кинопанорама, На полях страны, Спорт — всё тут, бесплатно, в комнате — смотри, отдыхай. И не надо забивать голову ненужными мыслями.
Чем я хуже других? Что я, рыжий? Бегу.
Включаю. Ура, футбол!
На поле команды вышли, по моему, с одним желанием: как можно скорее и без происшествий разделаться с этой календарной встречей, которая уже ни как не влияла на распределение мест.
Защитники двигались неторопливо, больше стояли и не упускали воз можности даже с центра поля отдать мяч своему вратарю. Полузащитники разыгрывали какие то древние комбинации, чаще всего пасуя друг другу по системе треугольника, и только когда становилось совсем неприлично доль ше держать мяч, мощным ударом посылали его в аут. Форварды, если и били по воротам, то с таким расчетом, чтобы мяч шел на три метра левее левой штанги и на пять метров правее правой. Когда же случайно мяч срезался с ноги, то обязательно летел прямо в руки зевающего вратаря.
Телекомментатор засыпал, просыпался и изредка уныло подбадривал зри
— 360 —