Литература по Идеологии / Европейская перспектива Беларуси

В поисках Европы, или «Идея Европы» в пространстве диалога

переописание этой истории из перспективы Восточной и Центральной Европы будут «рассказаны» в рамках данного текста прежде всего её самыми непосредственными участниками – политиками-строителями Евросоюза, а также европейскими интеллектуалами, литераторами и философами, благодаря усилиям которых «идея Европы» живёт последние 100 лет. Моей главной задачей является дать слово авторам, многие из которых едва известны в Беларуси даже самым искушённым читателям, опирающимся скорее на переинтерпретацию этих авторов современными социальными и политическими теоретиками. При этом я ни в коем случае не претендую на представление всей панорамы высказываний о Европе, а, скорее, ставлю целью инициировать воссоздание этой панорамы совместными усилиями.

Наконец, возвращаясь к самому началу преамбулы, стоит иметь в виду, что осуществление исследования можно оценить как успешное только в том случае, если в итоге нам удастся обнаружить в этом исследовании самих себя. Вернее, если исследование даст нам определённую и удовлетворяющую нас перспективу или надежду на то будущее, судьба которого окажется в наших собственных руках.

Итак, в первой части данного текста речь пойдёт об отношении Старой и Новой Европы, которое разворачивается в виде двух историй, а ещё точнее, набросков к истории – Евросоюза и панорамы интеллектуального самоосмысления Восточной Европы начиная с 1950-х гг.; во второй части я представлю определённую версию «идеи Европы», какой она предстает на материале текстов «авторов» обеих Европ; наконец, в третьей части я попытаюсь взглянуть на Беларусь сквозь призму размышлений первой и второй частей, как и наобо- рот – попытаюсь оценить из Беларуси историю и перспективы «идеи Европы».

1.Две Европы или две истории единой Европы?

1.1.Старая Европа: от общего рынка к Евроконституции

Каким образом сегодня, в начале XXI в., оформляется «идея Европы»? Кто и с какой целью обращается к осмыслению «Европы»? Для начала отметим, что «идея Европы» входит в разряд «тем номер один», по меньшей мере в той части мира, которой так или иначе открыты глобальные информационные потоки. Обсуждение «Европы» в глобальном пространстве приобретает при этом противоречивые формы: европейская самокритика оборачивается утверждением слабости или даже исчерпания «идеи Европы» теми, кто оказывается «за пределами» Европы. Самым ярким примером такого превращения самокритики

11

Ольга Шпарага

в «смертный приговор» «идее Европы» являются, безусловно, дискуссии вокруг Европейского Союза. Остановимся на этих дискуссиях более подробно.

Начнём с того, что история создания Евросоюза может быть взята за отправную точку рассмотрения «идеи Европы» вообще. По крайней мере, обращаясь к истории Евросоюза, можно говорить об определённой версии воплощения «идеи Европы». Иначе говоря, если сама «идея Европы» насчитывает сотни лет, о чём подробно будет сказано дальше, то острая необходимость и историческая возможность реального воплощения этой идеи родились только в XX в. В таком случае связь истории воплощения с историей «идеи Европы» вообще может быть рассмотрена в качестве отдельного пункта нашего эссе о Европе.

Рассказ об истории воплощения «идеи Европы» можно смело начать со следующей цитаты «архитектора Евросоюза» Жана Монне5: «Не будет мира в Европе, если государства восстановятся на базе национального суверенитета с вытекающими отсюда стремлениями к политическому превосходству и экономическому протекционизму. Если страны Европы займут позицию изоляции и конфронтации, снова станет необходимым создание армий. По условиям мира одним странам это будет разрешено, другим – запрещено. У нас уже есть опыт 1919, и мы знаем, к чему это ведёт. Будут заключаться внутриевропейские со- юзы – нам известно, чего они стоят. Социальные реформы будут остановлены или замедлены военными расходами. И Европа снова станет жить в состоянии страха»6. Эту мысль Монне высказал в 1944 г., когда результаты Второй мировой войны были предрешены. Отталкиваясь от неё, можно отчётливо увидеть те задачи и приоритеты, которые не только привели к первым шагам на пути создания Евросоюза, но и определили первый большой этап существования этого образования. Этот этап берёт начало в период восстановления послевоенной Европы и продолжается вплоть до окончания «холодной войны» – революци- онных событий в Восточной Европе конца 1980-х гг.

Необходимость объединения европейских государств в некую федерацию, или «европейское целое», как пишет автор далее, связана, прежде всего, с негативным опытом 1919 г. Иначе говоря, с опытом Европы после Первой мировой войны, ошибки которого, по мысли Монне, привели ко Второй мировой войне. Эти ошибки Монне также обозначает в приведённой цитате: восстановление послевоенной Европы не должно происходить «на базе национального суверенитета», поскольку это приведёт к внутриевропейским союзам победителей, с одной стороны, и побеждённых, с другой. Кроме угрозы новых вооружённых конфликтов, такие объединения означают отказ от решения насущных и чрезвычайно болезненных социальных и экономических проблем, т. е. ставят под вопрос не только безопасность, но и дальнейшее социальное и экономическое развитие европейских стран.

12

В поисках Европы, или «Идея Европы» в пространстве диалога

То, что первые шаги по созданию «объединённой Европы» были сделаны именно в русле соображений Монне, свидетельствует о доминировании в первый период строительства Евросоюза вопросов безопасности и задач по решению экономических проблем по отношению к политическим и культурным вопросам. Иначе говоря, размышления о создании нового политического образования, в основу которого легла бы добровольная передача европейскими государствами суверенитета, диктовались в первую очередь решением экономических проблем – прежде всего, путём создания широкого европейского рынка, – которое, в свою очередь, должно было стать мощным препятствием на пути реанимации национализма.7 Через пятьдесят лет именно такая расстановка акцентов будет расценена в качестве основного препятствия на пути развития Евросоюза, что выдвинет на передний план «строительства» данного сообщества вопросы политического взаимодействия и европейской идентичности.

Однако не будем забегать вперёд. К сказанному выше стоит добавить, что поиски адекватных форм коллективной безопасности послевоенной Европы имели ещё один вектор – наряду с вектором по преодолению национализма внутри Европы. Второй вектор был направлен вовне Европы и предполагал реакцию на опасность экспансии советского коммунизма. Данный вектор совпал и с установкой США, принявших решение оказать помощь по восстановлению Европы в форме «плана Маршалла». Думаю, стоит вслед за Монне выделить существенное ядро этого плана, которое должно помочь нам в дальнейшем анализе жизни Евросюза и европейской идеи вообще. Генерал Маршалл в своей речи, произнесённой в Гарварде 5 июня 1947 г. обозначил его как формирование нового типа международных отношений, состоящих в том, чтобы помогать тем, кто хочет сам себе помочь.8 Данная установка означала, что инициативы по восстановлению Европы должны исходить от самих европейцев, а роль Америки заключается в оказании дружеской помощи в разработке европейской программы, как и последующей поддержке, насколько это будет необходимо, в её исполнении.

Со временем данный вектор становления «единой Европы» обнаружил, однако, ещё одно измерение, остающееся решающим и по сей день. Это измерение «зависимости» Европы от США. Если снова обратиться к Монне, то именно он настойчиво фиксировал опасность этой зависимости, как и единственно возможное противоядие от него – создание федерации Западной Европы. Именно такая федерация могла преодолеть «дурные последствия» помощи США Европе, о которых Монне уже в 1948 г. высказывался в следующей форме: «Я обеспокоен тем, какого рода отношения рискуют установиться между великой динамичной державой и странами Европы, если они сохранят свою нынешнюю форму и свой нынешний менталитет. С моей точки зрения, невозможно, чтобы Европа

13

Ольга Шпарага

долго оставалась “зависимой” от Соединённых Штатов экономически – почти исключительно от их кредитов, в отношении безопасности – от их военной силы. Если такое положение сохранится, то дурные последствия не замедлят проявиться здесь, в Европе»9.

Итак, поиск решения экономических вопросов и вопросов внутренней и внешней безопасности Западной Европы воплотился в1940–50-е гг. в следующих важнейших шагах.

•Основание в 1947 г. европейского парламентского союза и комитета объединённой Европы, а также проведение Гаагской конференции (1948), собравшей более 800 граждан Европы, среди которых в основном представлены парламентарии и политики. Важнейшим результатом этих первых мероприятий явилось формирование широкого общественного мнения в пользу объединённой Европы, пренебрегать которым правительства уже не могли.10 Здесь же следует перечислить имена тех деятелей, которые, наряду с французом Ж. Монне, внесли решающий вклад в формирование упомянутых движений и объединений. Это У. Черчилль, Р. Шуман, К. Аденауэр, П.-А. Спаак и А. де Гаспери.11

•В мае 1949 г. десять европейских государств учредили Совет Европы,

ксожалению, не отвечавший в полной мере ожиданиям участников Гаагской конференции, поскольку суверенитет европейских государств оставался в неприкосновенности. «Решения Комитета министров были необязательными, а парламентское собрание имело чисто совещательную функцию».12 Реальной стороной деятельности Совета осталось аккумулирование общественного мнения Европы.

•В этом смысле более действенным шагом на пути объединения Европы

стало создание в 1951 Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Именно это объединение является ярчайшим примером доминирования вопросов экономики и безопасности в первый период строительства Евросоюза.

В качестве важнейшей предпосылки для создания этого объединения выступили взаимные интересы Западной Германии и Франции. Германии, собственно «владелице» угольной и сталелитейной промышленности, оно позволяло расширить свободу действия, ограниченную в силу понятных причин – её роли в Первой мировой войне – как внутри, так и вне страны; Франция же получала возможность доступа к данной, ключевой для оборонной промышленности, отрасли на равных основаниях с другими странами. А поскольку участие Франции само было направлением деятельности многонационального европейского наблюдательного ведомства, оно не носило характера односторонней дискриминации, которая могла бы привести к реваншистским настроениям в Германии.

В результате совершения этих первых (1940–1950-е) и целого ряда последующих (1960–1970-е) шагов в направлении создания Европейского Союза

14

В поисках Европы, или «Идея Европы» в пространстве диалога

намечается перспектива европейского развития, которая представляется в виде объединения ключевых национальных отраслей экономики. Тем самым, согласно Шпэту, «обозначилась некая “цепь ошибок”, и по сей день мешающая европейскому объединению: преобладание в качестве побудительных мотивов рациональных, экономических причин и причин безопасности над эмоциональными, культурно-историческими»13. Иначе говоря, европейским странам так и не удалось выйти за пределы национальных интересов в вопросах политической и культурной интеграции. В качестве ещё одного важнейшего препятствия политической интеграции Шпэт называет ограничение европейского объединительного процесса Западной Европой, противопоставленной странам Восточной Европы; иначе говоря, интеграция захватывала лишь те страны, которые играли ключевую роль в сохранении европейской безопасности.

Именно осмысление данных недостатков евроинтеграции 1940–1970-х гг. привело в 1980-е к пересмотру её стратегии, в результате чего появился проект договора об учреждении Европейского Союза. О том, что на передний план рассмотрения выносится политическое измерение, свидетельствует обсуждение вопроса о наделении Европейского парламента не только совещательной, но

изаконодательной функцией. Первым важнейшим результатом новой общей европейской политики стало подписание девятью странами-членами ЕС «Единого европейского акта», центральное место в котором занимало политическое, не имеющее, однако, обязательной правовой силы, заявление «о намерении создать до конца 1992 г. “пространство без внутренних границ”, что означает устранение пограничного контроля и прочих препятствий на пути обмена товарами, услугами, капиталом и рабочей силой»14. Однако со временем воплощение в жизнь этого акта обнажило целую цепь противоречий между экономическими

иполитическими задачами евроинтеграции, которые ещё в большей степени обострились в связи с появлением к концу 1980-х гг. нового игрока – стран Восточной Европы. Важнейший вопрос, возникающий в поле этих противо- речий, – это вопрос о способах и границах политического регулирования отношений общеевропейского рынка. Со временем пример объединённой Германии показал, что отсутствие или запаздывание – в силу понятных сложностей по трансформации прежнего государственного регулирования экономики в новые формы – политического регулирования приводят к тому, что экономически более развитые страны паразитируют на менее развитых, навязывая свои инфраструктуры вместо того, чтобы способствовать их локальному возникновению15; тогда как злоупотребление этим регулированием ведёт к возникновению препятствий на пути развития общего рынка – как товаров и услуг, так и рабочей силы, – с чем столкнулась объединённая Европа после принятия новых членов.

15

Ольга Шпарага

Вопрос о нахождении баланса между политическим и экономическим измерениями евроинтеграции может быть рассмотрен в качестве важнейшего вопроса сегодняшнего этапа расширяющейся Европы. Однако этот вопрос отсылает, как это следует из размышлений о Европе современных интеллектуалов, к более фундаментальному вопросу, который мы сформулировали в самом начале данного исследования. Это вопрос о возрождении политики в нормативном смысле слова как условия принятия европейцами на себя ответственности за будущее международного права. Он получил своё центральное звучание на втором этапе евроинтеграции, что напрямую связано с распадом СССР и вступлением стран Восточной Европы в диалог об «идее Европы».

1.2. Новая Европа: солидарность потрясённых как условие возможности культуры демократии

«Был некогда план Маршалла, но было и Ялтинское соглашение, и эти два события на долгое время перекроили облик континента и даже всего мира. В первом случае речь шла о благосостоянии, затем о свободе, о достойной жизни, во втором – об идеологии, о социализме, который вскоре проявил себя как злейший враг благосостояния, свободы и достойной жизни. Одним словом: существовали две Европы, они существуют и сейчас, и мы должны решительно заявить это с самого начала. Иначе не случилось бы войны на Балканах».16 Данное высказывание Кертеса – венгерского писателя и переводчика – относится к 2001 г., однако охватывает период чуть более 50 лет. Оно обнаруживает трагический парадокс, о котором, как мы видели выше, едва ли задумывались «строители» Евросоюза и который возник перед «европейским сообществом» со всей отчётливостью только в 1980-е гг. Это парадокс существования двух Европ, наносящий удар по «идее единой Европы», поскольку, если снова вернуться к Кертесу, демонстрируется пренебрежение Западной Европой ею же установленными нравственными нормами, что выражается в выстраивании системы безопасности, распространяющейся только на одну часть Европы. В более мягкой форме речь идёт об отсутствии солидарности со странами Центральной и Восточной Европыa в первый период строительства «единой Европы». Тем самым, согласно восточноевропейским интеллектуалам, обнаруживается не только и не столько драма Восточной Европы, сколько драма Западной Европы, поскольку, словами чешского писателя Милоша Кундеры, это Западной Европе, или Западу, угрожали, его теснили, промывали ему мозги, а он упорно защищал свою суть.17 Тем

aДалее для обозначения образования «Центральная и Восточная Европа» мы будем использовать сокращённую версию «Восточная Европа». Исключение составляют только случаи терминологического уточнения этого понятия.

16

В поисках Европы, или «Идея Европы» в пространстве диалога

самым, речь должна идти, ни много ни мало, как о переописании истории «идеи Европы» последних, во многом решающих, 50-ти лет. Это переописание можно начать с обращения к дискурсу и понятию Восточной Европы.

Как отмечает И. Нойман, нынешний дискурс о Центральной и Восточной Европе восходит к 1950-м гг., «когда такие интеллектуалы, как, например, Чеслав Милош, заново открыли вопрос о том, существует ли на этой территории наднациональная идентичность, и если да, то кто к ней принадлежит»18. Постепенно, продолжает Нойман, «Центральная Европа» приобрела характер призыва, с которым чешские, венгерские и польские интеллектуалы-диссиденты обратились через головы местных политиков к западному гражданскому обществу, и западные интеллектуалы откликнулись на этот призыв. И всё же необходимо отдавать должное тому факту, что это «постепенно», которое характеризовало завязывание диалога между представителями Западной и Восточной Европы, затянулось как минимум на 30 лет – чрезвычайно трагических для стран Восточной Европы. Однако, прежде чем переходить к анализу этих лет, обратимся к терминологическому происхождению самих понятий «Центральная и Восточная Европа».

В версии Т. Эша, «термин “Восточная и Центральная Европы” сочетает критерии Восточной Европы после 1945 г. и Центральной Европы до 1914». В таком случае, «Восточная Европа» после 1945 г. – это формально независимые государства-участники Варшавского договора (кроме СССР), хотя точнее здесь стоило бы говорить – Ялтинского соглашения (1945) и Варшавского договора (1955). «Центральная Европа» – более проблематичный термин: это «те страны, которые, находясь в составе одной из трёх многонациональных империй (Австро-Венгерской, Прусско-Германской или Российской), тем не менее, сохранили основные элементы западных традиций, таких как, например, западное христианство, правовые нормы, разделение властей, конституционное правление и нечто, называемое гражданским обществом»19.

Уже из этого формального определения следует иной способ конституирования данного европейского региона – через самое тесное взаимодействие как с западными, так и восточными соседями. При этом, несмотря на то что восточные соседи имеют в каждом случае – в случае той или иной страны или терри- тории – специфический вид: восточного христианства, оттоманской и российской империй, исламского мира, – чаще всего их объединяет общий характер имперского центра, подчиняющего себе периферию. Некоторые же из стран Восточной Европы, к примеру Венгрия, испытывали влияние сразу нескольких компонентов «Востока» (хотя географически точнее говорить Евразии), что, вне всякого сомнения, усложняло вопрос об их идентичности.

17

Ольга Шпарага

И всё же буферное, или пограничное, положение стран Восточной Европы не лишало их осознания и постоянного возобновления вопроса о европейских корнях своей идентичности. Так, по словам ещё одного венгерского интеллектуала Л. Фюлепа, Венгрия – это не буфер между Западом и Востоком, так как «если мы и буфер, то выдвинутый к Востоку буфер Запада»20. В качестве обоснования этого тезиса уже в 1940-е гг. восточноевропейские авторы проводят различие между негативным влиянием чуждой восточноевропейским странам и лишённой корней государственной власти – «в одних случаях, европейской по форме, в других – источник(а) невыносимого гнета, которая – какое бы имя она ни носила: императорская, царская или султанская» – привела к деформациям политической культуры стран Восточной Европы (в частности, Чехии, Польши и Венгрии)21, – и позитивным влиянием европейской культуры, понятой как общность создаваемых и отстаиваемых европейцами ценностей.22 Выделение такого противопоставления, или такой двойственности, даёт о себе знать и сегодня, к примеру, в творчестве украинского эссеиста Ю. Андруховича23. Одно из его следствий – историческое и современное несовпадение государственных и политических границ стран Восточной Европы, которое актуализирует «Европу регионов», о чём речь пойдёт в заключительной части текста.

Итак, хотя первые восточноевропейские дискуссии о Европе дали о себе знать мировому сообществу в 1950-е, что, безусловно, было связано со смертью Сталина и наступлением в СССР эпохи оттепели, отклик у западноевропейских интеллектуалов они вызвали в 1980-е гг., в частности, в связи с переводом на английский язык упоминавшегося выше текста М. Кундеры Захваченный Запад (на английском и французском языках он был опубликован под названием Трагедия Центральной Европы). Наряду с введением оппозиции власти, или политического режима, принадлежащего Востоку, и культуры, принадлежащей Западу,

вкачестве конститутивных для стран Восточной Европы, Кундера уделяет большое внимание вкладу в закрепление этой оппозиции России, что и послужило поводом к бурной дискуссии, продолжающейся до сего дня.

«“Умереть за свою страну и за Европу” – это не придёт в голову в Москве или Ленинграде; но именно так подумают в Будапеште или Варшаве», – таково начало статьи Кундеры. «Умереть за Европу» является здесь не просто метафорой; это часть культурно-исторического нарратива, который дал о себе знать

вВосточном Берлине в 1953, в Венгрии – в 1956, в Чехии – в 1968, в Польше – в 1980-е. «Умереть за Европу» означало здесь, с одной стороны, освободиться от российско-советской оккупации, с другой – вернуться в Европу как сферу духа, которая только и способна дать силы сопротивляться искоренению свободы и человеческого достоинства как в СССР, так и в странах «восточного блока». В очередной раз с момента национальных возрождений XIX века восточноевро-

18

В поисках Европы, или «Идея Европы» в пространстве диалога

пейские интеллектуалы поставили своей задачей стать большими европейцами, чем сами европейцы24, одновременно фиксируя преграды, стоящие на пути достижения этого идеала. Здесь мы не будем останавливаться на обширной и актуальной по сей день дискуссии вокруг понятия «Россия» – одного из центральных в тексте Кундеры.25 Мы выделим те ключевые темы восточноевропейского дискурса о Европе, которые, с одной стороны, породили феномен «Новой Европы», с другой – дали новый и чрезвычайно важный импульс самоосмыслению «Старой Европы».

Каким образом интеллектуалы Восточной Европы конкретизировали понятие общности европейской культуры? Во-первых, важно указать на то, что культура в их рассмотрении с необходимостью включала политическое измерение, или она рассматривалась как необходимое основание политических преобразований. Во-вторых, осмысление европейской культуры и общности европейских ценностей имело амбивалентный характер, с одной стороны, в виде фиксации нехватки этой культуры в странах Восточной Европы, с другой – в виде претензий к современному состоянию европейской культуры в странах Западной Европы. Взаимосвязь этих двух аспектов можно продемонстрировать на примере размышлений венгерских и других восточноевропейских интеллектуалов о демократии. Так, в версии Кертеса, «подлинная правда состоит в том, что в Восточной и Центральной Европе, как и повсюду, проживают разные люди, хорошие и плохие, приятные и неприятные, мягкие и агрессивные, но общее у всех нас то, что мы никогда ещё не жили в настоящей, действующей демократии. По общему суждению, демократия – это политический режим, но, если как следует подумать, на самом деле демократия скорее культура, нежели просто система, – и слово “культура” я употребляю в том смысле, в каком оно употребляется в садоводстве»26. Это размышление, с одной стороны, соответствует различению политического режима и культуры, с другой – преподносит это различение как насквозь пронизывающее историю Восточной Европы.

На основании этого можно сделать вывод о том, что демократия как культура была для стран Восточной Европы целью и одновременно недостижимым идеалом, поскольку она, в версии Бибо, предполагала преодоление того, страх чего преследует страны Восточной Европы на протяжении всей их истории, – страх уничтожения малой нации. Об этом страхе Бибо размышляет следующим образом: «Когда государственный муж какой-либо малой нации Восточной Европы говорит о “гибели нации”, об “уничтожении нации”, то человек Запада воспринимает это как риторический оборот; он может представить себе геноцид, порабощение или медленную ассимиляцию, но какое-то внезапное политическое “исчезновение” народа для него всего лишь высокопарная аллегория, тогда как для восточноевропейских наций это ощутимая

19

Ольга Шпарага

реальность. И для этого здесь не нужно физически уничтожать или выселять какую-либо нацию; для того чтобы нация почувствовала себя в опасности, достаточно выразить с должной силой и настойчивостью сомнение в том, что она существует»27. Преодолеть этот страх, согласно Бибо, можно только на пути к демократии, которая означает «не испытывать страха, страха перед инакомыслящими, перед говорящими на других языках, принадлежащими к другим расам, перед революциями и заговорами, коварными замыслами врага, враждебной пропагандой, пренебрежением, неприятием и вообще перед теми воображаемыми опасностями, которые наш страх может превратить в реальные»28. Освободиться от этого страха можно, согласно тому же Бибо, только если дело сообщества и дело свободы будут одним делом.

Последнюю идею можно обнаружить в большинстве текстов восточноевропейских интеллектуалов; с другой стороны, именно этот пункт – необходи- мость связи идеи свободы с идеей сообщества – является камнем преткновения

воценке, которую интеллектуалы дают проекту современной Европы. Итак, с одной стороны, «существует некая ценность, и она даже в крайней нужде для большинства людей важнее, чем все прочие блага, которых оно может лишиться

впериод великих испытаний, это – самоуважение; … ценность, которая важнее общественного положения, благополучия, карьеры: право быть людьми, живущими согласно собственным убеждениям, человеческими созданиями, посвоему строящими и обновляющими общество»29, т. е. ценность индивидуальной и коллективной свободы. С другой стороны, так как данная ценность всегда находилась под вопросом в странах Восточной Европы, то восточноевропейские короли, правители, поэты и интеллектуалы столетиями искали путь к Западу, который, на их взгляд, воплощал эту ценность. «Они обращались к Западу с призывом, но Запад не отвечал, никогда. Постепенно до людей дошло, что ждать нечего и надеяться не на кого».30

Это разочарование является выражением второго измерения сформулированной в Восточной Европе «идеи Европы». Разочарование, которое оборачивается импульсом к мобилизации собственных сил, оборотной стороной которой и становится призыв «умереть за Европу», или стать большими европейцами, чем сами европейцы.31 На понятийном уровне разочарование в возможностях Западной Европы приводит нас к важнейшему понятию, которое придало не только совершенно новое звучание «идее Европы», но и дало ей новый импульс к жизни. Этим понятием является понятие солидарности, точнее, солидарности потрясённых, введённое в 1950-е чешским философом Яном Паточкой и подхваченное, как и воплощённое на практике, польскими интеллектуалами, и

вчастности Йозефом Тишнером, в 1980-е. «Солидарность потрясённых существует в атмосфере преследования и опасности: это её фронт, тихий и избегаю-

20