Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Литература по Идеологии / Полонофобия и русификация 1860-х.doc
Скачиваний:
42
Добавлен:
31.05.2015
Размер:
313 Кб
Скачать
☆

4. Механизмы конструирования полонофобии

Попытка аргументировать тезис о полонофобии 1860-х гг. как дискурсивной инженерии, нарочитом конструировании чуждости влечет за собой вопрос о взаимодействии в этой стратегии автостереотипов русских (представлений русских о самих себе), русских стереотипов поляков и польских стереотипов русских. Хорошо известно, что в доиндустриальных обществах образ «другого» или «чужого» не был просто лишь результатом «неподдельного» изумления или отвращения перед непривычным и незнакомым. Скорее «чужой» являлся отображением собственных качеств и свойств данного социума, которые в силу разных причин не могли или не должны были быть опознаны и признаны как собственные.75С этой точки зрения, образ «другого» создавался не на почве действительного незнакомства, а в устойчивом режиме культурной близости и даже взаимного понимания (пусть даже тщательно маскируемого). Для такой операции требовалосьотобрать узнаваемые черты и атрибуты, способные пробуждать эмоции и волновать, из багажа уже имеющихся сведений и впечатлений.

Читатель, наверное, уже заметил, что окарикатуренный портрет роскошествующего польского «пана» живо напоминает, вплоть до некоторых деталей (безусловно, не всех, ибо иначе пропадал бы колорит инакости), фигуру отечественного самодура-крепостника, сошедшую со страниц беллетристики социального или близкого к нему направления, как и публицистических текстов эмансипаторов. Упивающийся своими «фацециями» князь Радзивилл (я веду речь о мифе, а не о конкретном представителе славного рода) – чем не пара Кирилу Петровичу Троекурову из «Дубровского» А.С. Пушкина? А если копнуть чуть глубже, то можно предположить, что сама русская антикрепостническая и эмансипаторская риторика вобрала в себя ряд польских мифологем о «московском варварстве». Упрощенно говоря, представление «чужого» о тебе или представление о том, как ты и/или твои соотечественники выглядят в глазах «другого», оказывает влияние на процессы идентификации внутри общества в кризисный момент, после чего бумерангом возвращается «чужому» в форме «наших» стереотипов его самого.

Разумеется, такая модель описывает ход двусторонней взаимной этностереотипизации в самом общем виде. Между тем недавняя работа А.С. Мыльникова о структурах этнокультурного взаимовосприятия в Восточной Европе XVI- началаXVIIIвв. убедительно продемонстрировала плодотворность применения т.н. “эзотерическо-экзотерического” метода в имагологических исследованиях: “… Эзотерический подход означает выяснение того, что определенная группа думает о себе и что, по ее мнению, думают о ней другие группы; экзотерический подход означает выяснение того, что определенная группа думает о других и что она думает, что другие группы думают, о чем думает она”.76Данная перекрестно-многоуровневая формула помогает глубже понять логику многих действий имперской власти в общих рамках стратегии полонофобии. Ограничусь несколькими примерами, показывающими, что знание или догадка о собственном образе в глазах поляков могли как стимулировать, так и, напротив, сдерживать реализацию полонофобных представлений в административно-политической практике.

Вполне очевидным механизмом полонофобии было сознательное повседневное инсценирование брутальной роли «варвара-москаля», как она рисовалась русским, знакомым с польским антиимперским нарративом. Особым старанием соответствовать зловещему трафарету отличился казачий генерал Я.П. Бакланов, командовавший в 1863-1864 гг. войсками в подчиненных виленскому генерал-губернатору восточных уездах Царства Польского. Об этом он с откровенностью, может быть наивной, а скорее всего – преднамеренно эпатирующей, повествовал семь лет спустя в мемуарах. По словам Бакланова, он удачно эксплуатировал существовавшее среди польской шляхты предубеждение на свой счет: «…Я человек дикий и варвар, как гунн, и … не питаюсь мясом животных, а пожираю детей». Трепетавшие Бакланова поляки (их отчасти можно понять, только лишь взглянув на портрет генерала) не были оригинальны в приписывании ему каннибальских склонностей – такова была одна из расхожих европейских мифологем о казаке, пришельце из диких степей.77Но вот реакция самого генерала на это мифотворчество была действительно неординарной. Узнав, что его адъютант, спрошенный одной шляхтянкой о том, «ктурых пан янарал уважа дети, тлустых альбо мизерных», возмущенно отрицал чудовищные пристрастия своего командира, он, Бакланов, строго приказал не опровергать такие толки, а всячески поощрять: «… Подобное настроение умов много поможет к водворению спокойствия в губернии».78

К анекдотическому привкусу истории Бакланова заставляют отнестись серьезно свидетельства об аналогичных, хотя и выраженных не в столь экстремистской форме, приемах М.Н. Муравьева. Племянник виленского правителя сообщал в частном письме в июне 1864 г.: «У Михаила Николаевича только и речи, что о Литве, и выражения его при посторонних и подчиненных об усмиренных уже поляках возмутительны; наедине он человечнее, видно такая система».79Можно предположить, что той же «системой» объяснялось пристальное внимание Муравьева ко всевозможным направленным против него и его администрации памфлетам, изобличениям, сатирическим текстам и карикатурам, наконец, просто ругательным письмам, присылавшимся в Вильну. В основном авторами этих творений были поляки. Даже в самые напряженные дни подавления мятежа генерал-губернатор находил время для просмотра или заслушивания такой почты,80и сомнительно, чтобы при созерцании, например, своего изображения в виде оскалившегося уродца, наказываемого повстанческой розгой, им руководило некое извращенное удовольствие. Ознакомление с методами собственной диффамации позволяло нащупать скрытые страхи противника, с прицелом на которые выстраивалась в дальнейшем определенная линия публичного поведения или риторики.81

Пропагандисты полонофобии обращали против поляков те или иные черты в монстроподобном образе «москаля», наделяя их значениями польской трусости и малодушия. Цитированный выше А.П. Стороженко в рассказе «Видение в Несвижском замке» - прозрачной аллегории на тему смерти «панской» Польши – вложил в уста поляка, доказывающего бесполезность продолжения восстания, красноречивую тираду: «[Муравьев] подавил восстание средствами, внушенными ему самим демоном, - нас поразили в самое чувствительное место: ударили по карману.Медвежьею лапой расшатал он здание, которое мы и наше духовенство веками созидали, и вот, говорю, приближается то время, когда оно рухнется…». Начавших было спорить собеседников он вгоняет в ужас описанием неминуемых кар, «полонофобность» которых, пожалуй, превосходит реальную репрессивную политику Муравьева: «… С вас следует уже штраф и за то, что вы разговариваете по-польски… Прежде чем вы перейдете плотину замка, всех захватят москали и отведут в Вильну и всех перевешают на Лукишках».82

Другим проявлением перекрестной стереотипизации было преднамеренное и расчетливое подыгрывание противнику, которое, провоцируя его на жесткие меры или утрируя уже предпринятые действия, придавало его образу гротескные черты, выглядевшие тем более убедительно и достоверно, что в них угадывалось отражение повседневной практики.

Один из таких примеров - разработка и исполнение распоряжений виленской администрации о борьбе с широко распространенным среди местных католиков обычаем возведения памятных крестов и статуй святых в полях, при дорогах и пр. Власти еще до начала восстания подозревали, что во многих случаях установка таких крестов имела характер политической манифестации или протеста. В июле 1864 г. гродненский губернатор первым всерьез забил тревогу: кресты в последнее время сооружаются "в значительном количестве", причем "с неизвестною правительству целью". Генерал-губернатор Муравьев немедленно отреагировал на донесение своего подчиненного изданием циркуляра - запретить сооружение "вне костелов" "крестов и других каких-либо священных изображений, без предварительного на то разрешения гражданского начальства". Правда, предложение гродненского губернатора о том, чтобы потребовать от землевладельцев и крестьянских должностных лиц отчета о цели водружения всех уже имеющихся крестов (комизм ситуации совершенно прозрачен), - это предложение не нашло у Муравьева поддержки. И дальнейшие события показали, что генерал-губернатор имел все основания опасаться доведения своего приказа до абсурда.

Через две недели после издания циркуляра в Вильне было получено отношение консистории Тельшевской римско-католической епархии (Ковенская губерния) - почти исключительно литовской по этническому составу населения. В нем сообщалось, что духовенству епархии строго поручено "несколькократно" огласить циркуляр Муравьева "во всех костелах собравшемуся народу". Казалось бы, католические иерархи заслужили похвалу за помощь власти в противодействии опасному народному суеверию? В Вильне, однако, новость из Тельшева встретили совсем иначе. Генерал-губернатор в весьма суровом тоне указал консистории, что всенародному оглашению в церкви подлежат лишь высочайшие манифесты и указы, но отнюдь не административные распоряжения.83Иными словами, Муравьев усмотрел в действиях тельшевского духовного начальства диверсию под маской усердия: назойливое зачитывание циркуляра в костелах должно было настроить простонародье, приверженное своим религиозным обычаям, против местной администрации. Мы видим, как на практике работала формула «Что они думают о том, чего хотим мы».

Догадка Муравьева о том, что «они думают о нас», была, скорее всего, верной. Вскоре в Вильну начали поступать донесения о ксендзах, которые под предлогом буквального понимания слов "вне костелов" не разрешали прихожанам ставить кресты даже на кладбищах. Полагая, что толковать в таком смысле циркуляр могут лишь те, кто хочет возбудить "неблагоприятные толки в народе" (имелись в виду слухи о насильственном переводе всех в православие), Муравьев наказывал причастных к тому лиц еще более сурово, чем инициаторов водружения сомнительных крестов. Самым же показательным моментом во всей этой истории было то, что утрированный образ полонофоба, на который намекало нарочито буквальное исполнение запрета, нашел свое реальное воплощение в некоторых русских администраторах. Так, витебский губернатор Веревкин, уведомляя военных начальников уездов о циркуляре генерал-губернатора, самовольно добавил к нему еще один пункт: "…Кресты, сооруженные без дозволения…, должны быть немедленно сняты и преданы огню". Трудно было точнее вписаться в хрестоматийное представление о бездушном варваре-"москале" - переломленный крест выступал неизменным символом страданий католиков под имперским игом! Муравьев немедленно дезавуировал распоряжение губернатора и поставил ему на вид этот акт административного произвола.84

Интригующий опыт манипуляции стереотипом "чужого" в русско-польском конфликте в Северо-Западном крае явили собой некоторые необычные приемы, которые местная администрация использовала для перевода, или, по официальной терминологии, "возвращения" католического населения (как крестьян, так и мелкой шляхты) в православие в составе целых приходов. Это один из тех случаев, когда полонофобы пытались утилизировать не только представления о собственном образе в глазах поляков, но и компоненты тех или иных версий польского «автопортрета».

В первые годы после подавления восстания бюрократы разных рангов и уровней усматривали главное препятствие на пути "оправославления" католического населения в фанатизме католических священников и их безграничном влиянии на покорную и безответную паству. Как доносил в октябре 1865 г. исправник Могилевского уезда, "во многих местах" шляхтичи признают, что "если бы было поменьше костелов и в особенности ксендзов, они не задумываясь исполнили бы желание Правительства, боятся только одного, что ксендзы их проклянут и вообще им не будет от них житья".85Рисуемая столь мрачными красками фигура ксендза выступала убедительным обоснованием очень популярного в среде тогдашних русификаторов лозунга: "Отбросить католицизм за Неман".86Накал противостояния и соблазн прямого административного принуждения к переходу в "веру предков" были так велики, что в конце 1865 г. даже генерал-губернатор К.П. фон Кауфман, не отличавшийся особой терпимостью к католицизму, указывал в одной из инструкций могилевскому губернатору, чтобы чиновники не "проповедовали" православие "именем Правительства, которое отнюдь не должно быть вмешиваемо в разговоры о религии".87

К 1867 г. методы массового перевода в православие заметно обновились, что было бы невозможно без реконтекстуализации общего стереотипа католического священника. Русификаторы, в частности, предприняли попытку организовать "возвращение" целых селений в православие не иначе как "через ксендзов", изъявлявших готовность обратиться в православных священников в собственном приходе.88Враг становился удобным и эффективным вспомогательным орудием! Наиболее впечатляющие в количественном отношении результаты были достигнуты в Минской губернии, где эту кампанию курировал и направлял энергичный практик русификации А.П. Стороженко, ратовавший за осуществление таких же мер и в Виленской губернии. Из его секретных писем генерал-губернатору Э.Т. Баранову уясняется чрезвычайно любопытный взгляд на ксендза - союзника власти. За этим последним признавалось полное моральное право на воинствующее миссионерство. Об одном из таких священников Стороженко с одобрением писал, что его "закидали пасквилями, в которых называют его рабом московского тирана, Иудою предателем", но он "мало обращает внимания на эти выходки и беспощадно присоединяет Медведовских [прихожан] к православию".89(Неизбежно возникающий вопрос о том, как смотрели на эти обращения сами обращаемые, каково было при этом их духовно-религиозное состояние и пр., сознательно выносится за рамки данной статьи).

Критерии отбора ксендзов, подлежавших "переквалификации" в православных священников, удивительным образом сочетали в себе прагматический, чтобы не сказать циничный, расчет и размашистое мифотворчество. С одной стороны, ставка откровенно делалась на корыстную заинтересованность ксендзов в обращении паствы в православие. "…Не только не фанатик, но скорее неверующий и поклоняется только золотому тельцу, отечество его там, где ему хорошо… Умен, изворотлив, деспот с своими прихожанами, одарен силою воли и нещекотливою совестью" - так рекомендовал Стороженко одного из своих наиболее перспективных протеже, бравшегося оправославить многолюдный католический приход в Виленской губернии. С другой же стороны, русификаторы, стремясь оправдать довольно рискованное мероприятие, совмещали этот сниженный, меркантильный образ католического священника с мифологемой о его фанатизме и страсти к прозелитизму. Приглашая католиков переводить целые приходы в православие, они апеллировали к идеалу миссионера, спасителя людских душ, который, как предполагалось, не исчезал из сознания самого сребролюбивого ксендза. "…Ксендзы, - развивал эту мысль Стороженко, - вводили в Западном крае латинство, а теперь, по пословице «клин клином выбивают», те же ксендзы обращают католиков в православие. Лучших пропагандистов трудно отыскать, ксендзы по части прозелитизма сих дел майстера".90Замысел ясен: вредоносная энергия должна быть направлена в нужное русло, на благие цели.

Хотя по изученным мною источникам трудно с уверенностью судить о внутренних мотивах столь неординарных поступков ксендзов, можно предположить, что они не оставались безучастными к актуализации стереотипов о них самих. А это свидетельствует о наличии обратной связи в процессах культурной стереотипизации.

*****

Рассмотренные в данной статье культурные механизмы имперской полонофобии предстают весьма подвижными и отзывчивыми к потребностям власти в символическом самоутверждении и возвышающей саморепрезентации. В качестве стратегий полонофобии могли использоваться: конструирование враждебной фигуры поляка как антагониста народного, «почвенного» тела России, смысловая инверсия оппозиций, структурировавших восприятие России поляками или русские полонофильские воззрения (например, модель «русский традиционализм versus польский космополитизм» вместо оппозиции «русское варварство – польская цивилизованность»). К этим способам примыкала и полонофобия в форме социального спектакля перед поляками – разыгрывание собственных ролей, увиденных (с разной степенью точности) отраженными в польской ментальности, спекуляции на негативных ожиданиях, связанных с русофобным образом «москаля».

Отмеченная взаимная обратимость положительных и отрицательных черт стереотипного видения поляка подкрепляет предположение о том, что этностереотип не является унифицированной жесткой схемой восприятия «другого» или предзаданной матрицей коллективного сознания. Скорее это проект осмысления «другого», открытый альтернативным реализациям. Его можно описать как туго свернутую и ожидающую своего распрямления спираль различных смыслов и значений или – если прибегнуть к другой метафоре – как некий силуэт, который может быть по-разному превращен в объемное, действительно стереоскопическое изображение.

Взаимозависимость между стереотипизацией поляка и политической реальностью прослеживается и по другой линии. Мышление имперской полиэтнической элиты довольно медленно вбирало в себя приоритеты современного национализма, так что даже наиболее брутальные усмирители восстания 1863-1864 гг. и русификаторы Западного края желали «разбавить» концентрацию этнического содержания в понятии «поляк» категориями, более совместимыми с устоями империи, с парадигмой имперской государственности. Поэтому в культивируемом ими образе поляка-врага значения мятежности, космополитизма, необузданного доктринерства, (псевдо)религиозного фанатизма, социальной кастовости, а также целого ряда моральных пороков приглушали идею об этносе как таковом. Носители перечисленных свойств были антагонистами, но антагонистами знакомыми и привычными для защитников имперского порядка. Рискуя вызвать упрек в парадоксализме, скажу, что этностереотипизация в данном случае осуществлялась именно для маскировки этничности.

С этой точки зрения, этностереотип являлся составной частью единого дискурсивного пространства, в котором происходило его тесное взаимодействие с воображаемыми конструкциями социальной иерархии, моделями политического устройства, властными имиджами правителей. В результате данного процесса полонофобия наделялась скрытой функцией символизировать внутренние проблемы и болезни общеимперского организма. В частности, в середине 1860-х гг. негативный образ поляка подпитывался целым комплексом тревог и неврозов русского общества, вызванных болезненными эффектами Великих реформ, особенно подрывом традиционных социальных идентичностей. На поляков легко переносились страх за будущность самодержавия и дворянского сословия, сомнения в возможности сближения верхов с народом, неуверенность в прочности религиозных компонентов мировоззрения. Так, в контексте русско-польского противостояния в Западном крае стереотип польской аристократки - ненавистницы России и фанатичной проповедницы католической экспансии - мог обозначать миссионерскую пассивность и падение морального авторитета православного духовенства, стереотип политически искушенного и мечтающего о шляхетской олигархии «пана» выступал иносказанием дезинтеграции русского дворянства и утраты им этоса высокого служения, и т.д.

Полонофобия была одним из тех звеньев «польского вопроса», которые буквально сковывали, если не сращивали его с социальными, аграрными, конфессиональными приоритетами во внутренней политике самодержавия. И это – еще один довод в пользу мнения о том, что объектом т.н. политики на «национальных окраинах» были не только эти самые окраины, но в не меньшей мере – центр, ядро и сердце империи.

Работа выполнена при финансовой поддержке «Института Открытое Общество. Фонд Содействия», конкурс «Гранты на поездки» 2001 г., грант # НАТ179.

Имеется в виду одна из самых одиозных репрессивных мер Муравьева – взыскание с каждого польского землевладельца контрибуции в размере 10% с дохода.

1 Głębocki H. Fatalna sprawa. Kwestia polska w rosyjskiej myśli politycznej (1856-1866). Kraków, 2000. S. 261-370, 420-469; Renner A. Russischer Nationalismus und Öffentlichkeit im Zarenreich 1855-1875. Köln, Weimar, Wien, 2000.

2 Российский государственный исторический архив (далее – РГИА), ф. 908, оп. 1, д. 104, л. 93‘з’ об.

3 Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше (XIX - начало XX в.). М., 1999. С. 100-190; Rodkiewicz W. Russian Nationality Policy in the Western Provinces of the Empire (1863-1905). Lublin, 1998; Staliūnas D. ‘The Pole’ in the Policy of the Russian Government: Semantics and Praxis in the Mid-Nineteenth Century // Lithuanian Historical Studies. [Lithuanian Institute of History, Vilnius]. 2000. Vol. 5. P. 45-67; Weeks T.R. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863-1914. DeKalb: Northern Illinois U.P., 1996. P. 70-109; idem. Russification and the Lithuanians, 1863-1905 // Slavic Review. 2001. Vol. 60, no. 1. P. 96-114. Мою трактовку тех же и близких им сюжетов см.: Долбилов М.Д. Конструирование образов мятежа: Политика М.Н. Муравьева в Литовско-Белорусском крае в 1863-1865 гг. как объект историко-антропологического анализа // Actio Nova 2000: Сб. статей / Под ред. А.И. Филюшкина. М., 2000. С. 338-408.

4 Kępiński A. Lach i moskal. Z dziejów stereotypu. Warszawa - Kraków, 1990. S. 180. Работа по сходной теме А. Гизы представляет собой серию популяризаторских очерков: Giza A. Polaczkowie i moskale. Wzajemny ogląd w krzywym zwierciadle (1800-1967). Szczecin, 1993. В последние годы опубликован ряд тематических сборников, в которых зачастую культурологический и литературоведческий подход к проблеме этностереотипов доминирует над историческим: Поляки и русские: Взаимопонимание и взаимонепонимание / Сост. А.В. Липатов, И.О. Шайтанов. М., 2000; Polacy a Rosjanie. Поляки и русские / Pod red. Tadeusza Epszteina. Warszawa, 2000; Поляки и русские в глазах друг друга. М, 2000.

5 Шильдер Н.К. Император Николай I. Его жизнь и царствование. М., 1996. Кн. 2. С. 291-294.

6 Kagan Frederick W. The Military Reforms of Nicholas I: The Origins of the Modern Russian Army. New York: St.Martin's Press, 1999. P. 209-221, 238-241.

7 Głębocki H. Fatalna sprawa… S. 262.

8 Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III Отделение. М., 1998. С. 338. Конечно, при оценке этого тезиса надо сделать поправку на искреннее желание Булгарина, обращавшегося к высшим правительственным лицам, представить своих соотечественников в сколь можно более выгодном свете.

9 См., напр.: Захарова Л.Г. Начало Великих Реформ [предисловие] // Милютин Д.А. Воспоминания. 1860-1862. М., 1999. С. 6-7.

10 Knight N. Science, Empire and Nationality: Ethnography in the Russian Geographical Society, 1845-1855 // Imperial Russia: New Histories for the Empire / Ed. by J. Burbank and D. Ransel. Bloomington, Indiana: Indiana U.P., 1998. P. 132.

11 О роли метафоры пробуждения ото сна в европейских национальных движениях см.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. С. 211-213.

12 Первое издание Материалов Редакционных комиссий для составления Положений о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. СПб., 1860. Ч. 18. С. 3-4, 5.

13 Starr S.F. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830-1870. Princeton, NJ, 1972. P. 166-172.

14 Самарин Ю.Ф. Сочинения. М., 1911. Т. 4. С. 351-371; РГИА, ф. 1180, оп. т. XV, д. 121, л. 247-250 об., 267-274 об.

15 РГИА, ф. 869, оп. 1, д. 517, л. 5 об.-6. Чрезвычайно характерно использование Милютиным этнической терминологии при описании взаимоотношений помещиков и крестьян в Северо-Западном крае. Еще годом ранее Редакционные комиссии, проектируя «Положение» для северо-западных губерний, избегали употребления этнонимов; теперь же соседство слов «литовские» (крестьяне) и «польские» (помещики) начинает принимать оттенок конфронтации.

16 Staliūnas D. Litewscy bialy i władze carskie przed powstaniem styczniowym: między konfrontacją a kompromisem // Przegląd Historyczny. 1998. T. LXXXIX, zesz. 3. S. 383-401.

17 Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (далее - ОР РГБ), ф. 169, к. 42, № 2, л. 41-41 об. Ср.: Staliūnas D. Litewscy bialy i władze carskie… S. 392.

18 Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 гг. в пределах Северо-Западного края. Вильна, 1913. Ч. 1 (Виленский временник, кн. VI). С. 434, 435.

19 РГИА, ф. 1282, оп. 2, д. 339, л. 33. Тезис Назимова интересен и тем, что вполне в духе европейского модерного национализма он различает вероисповедание как таковое и «самобытность народного характера».

20 Восстание в Литве и Белоруссии 1863-1864 гг. М., 1965. С. 104; Государственный архив РФ (далее – ГАРФ), ф. 109, 1-я эксп., оп. 38 (1863 г.), д. 23, ч. 13, л. 75-75 об., 77 об.

21 Lietuvos Valstybės Istorijos Archyvas [Литовский государственный исторический архив, Вильнюс; далее – LVIA], ф. 439, оп. 1, д. 26, л. 10; д. 24, л. 1.

22 Еленев Ф. Польская цивилизация и ее влияние на Западную Русь. СПб., 1863. С. 82.

23 [Муравьев М.Н.] Всеподданнейший отчет графа М.Н. Муравьева по управлению Северо-Западным краем (с 1 мая 1863 г. по 17 апреля 1865 г.) // Русская старина (далее – РС). 1902. № 6. С. 495.

24 LVIA, ф. 439, оп. 1, д. 56, л. 11 об.

25 О культурных механизмах подобной актуализации аспектов одного и того же символа в социальной практике см.: Бурдье П. Практический смысл. СПб., 2001. С. 168-171.

26 Долбилов М.Д. Культурная идиома возрождения России как фактор имперской политики в Северо-Западном крае в 1863-1865 гг. // Ab Imperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. 2001. № 1-2. С. 238-243.

27 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 271, л. 1-4 об.

28 Сборник документов музея графа М.Н. Муравьева / Сост. А. Белецкий. Вильна, 1906. Т. I. С. 30.

29 LVIA, ф. 378, BS, 1863 г., д. 1376-I, л. 6-6 об.

30 Гейнс А.К. Собрание литературных трудов Александра Константиновича Гейнса. Т. III. СПб., 1899. С. 89.

31 Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа в Северо-Западных губерниях: 1863-1864 / Сост. Н. Цылов. Вильна, 1866. С. 353-354.

32 LVIA, ф. 378, PS, 1863 г., д. 1804, л. 5-6.

33 ОР РГБ, ф. 169, к. 14, № 3, л. 133.

34 Остатки латино-польского преобладания в Западной России // Вестник Западной России. 1864/1865. Т. III, кн. 11 (Май). Отд. III. С. 140-155 (Подпись – «Турист И…»).

35 LVIA, ф. 378, PS, 1863 г., д. 1804, л. 8-10 об.

36 Там же, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1343, л. 1-2.

37 Там же, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1331, л. 174 ‘b’ – 174 ‘b’об.

38 Гейнс А.К. Указ. соч. С. 168, 170-171.

39 LVIA, ф. 439, оп. 1, д. 43, л. 9-9 об. (Курсив мой). Дата подачи записки проставлена рукой М.Н. Муравьева.

40 Голос минувшего. 1913. № 12. С. 256.

41 О связи этой смысловой коллизии со стратегиями символической легитимации империи см.: Долбилов М.Д. Конструирование образов мятежа… С. 401-408.

42 Несомненно, русификаторские мероприятия в Западном крае и их символика коррелировали с экстремистским воззрением некоторых идеологов-националистов на польскую нацию как историческую фикцию: шляхте приписывалось латинское или кельтское происхождение, а поляки-крестьяне объявлялись принадлежащими к нерасчленимой славянской общности вместе с великоруссами, малороссами и белоруссами. (См., напр.: Głębocki H. Fatalna sprawa… S. 420-425). Тем не менее, высшие администраторы Западного края, не исключая М.Н. Муравьева, считали нереалистичной задачу этнической русификации Царства Польского.

43 Вестник Юго-Западной и Западной России. 1863/1864. Т. I, кн. 3 (сентябрь). Отд. III. С. 54.

44 Об актуализации образа поляка-врага и ее риторических и поэтических приемах в период наполеоновских войн: Зорин А. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 163-179, 212-213.

45 ГАРФ, ф. 728, оп. 1, д. 2732, л. 1-3 об. (собственноручная запись императором своих слов).

46 Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа… С. 228-236; LVIA, ф. 378, PS, 1863 г., д. 1807.

47 Восстание в Литве и Белоруссии 1863-1864 гг. С. 43.

48 LVIA, ф. 378, BS, 1863 г., д. 816, л. 10-10 об.

49 Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики… С. 101-102; Staliūnas D. ‘The Pole’ in the Policy of the Russian Government… P. 61-66.

50 РГИА, ф. 384, оп. 12, д. 360, л. 85-85 об., 117-118, 123 об.-124, 126, 147 об., 152 об.

51 Бурдье П. Указ. соч. С. 171.

52 Видок Фиглярин… С. 353, см. также с. 258-264, 338-340.

53 См., напр.: Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики… С. 40-41.

54 Письма из западного края (IX) // Вестник Западной России. 1864/1865. Т. II, кн. 7 (январь). Отд. IV. С. 343-344.

55 LVIA, ф. 378, BS, 1857 г., д. 1266, л. 5 об., 7-8, 9 об., 135 об.-136, 155 об. и др.

56 [Павлов А.С.] Владимир Иванович Назимов. Очерк из новейшей летописи Северо-Западной России // РС. 1885. № 3. С. 573-580.

57 Никотин И.А. Из записок // РС. 1902. № 2. С. 361.

58 Интересное (и довольно самокритичное) ретроспективное объяснение "лирического" отношения имперской администрации к польскому дворянству Северо-Западного края в годы подготовки эмансипации см.: Соловьев Я.А. Записки // РС. 1881. № 4. С. 740-743.

59 ОР РГБ, ф. 169, к. 42, № 2, л. 46-47 (анонимная записка от октября 1861 г., согласованная с В.И. Назимовым). Запись в дневнике П.А. Валуева от 20 января 1863 г. дает основание предположить, что одним из тех, кто поддерживал эту идею Назимова, или даже автором соответствующей записки был близкий великому князю Константину Николаевичу генерал-адъютант граф С.П. Сумароков: Валуев П.А. Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел. М., 1961. Т. I. С. 204. Х. Глембоцкий атрибутирует сходный проект М.П. Погодину: Głębocki H. Fatalna sprawa… S. 473-474.

60 РГИА, ф. 1282, оп. 2, д. 339, л. 40-40 об. (отношение Назимова П.А. Валуеву от 14 марта 1863 г.). См. также о проекте т.н. «гарибальдийского манифеста» Назимова: Staliūnas D. Litewscy bialy i władze carskie… S. 395.

61 Ценные замечания о двойственности и изменчивости стереотипов поляка в русском общественном сознании, и в особенности представлений о польском европеизме см.: Фалькович С. Восприятие русскими польского национального характера и создание национального стереотипа поляка // Поляки и русские в глазах друг друга. М, 2000. С. 45-71.

62 Вестник Юго-Западной и Западной России. 1863/1864. Т. I, кн. 3 (сентябрь). Отд. III. С. 51, 52-53.

63 Переписка наместников Королевства Польского: Январь – август 1863 г. / Korespondencja namiestników Królestwa Polskiego: Styczeń – sierpień 1863 r. Wrocław, 1974. С. 33, 114-115, 214.

64 РС. 1902. № 6. С. 496.

65 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1331а, л. 3'а'-3'а' об. В ответ на запрос губернатора декан Витебской римско-католической епархии разъяснил, что "действительно по обрядам римско-католической церкви принято в последние два дня Великого поста изображать в костелах страдания Господа нашего Иисуса Христа как можно натуральнее". Декан ненавязчиво поправил губернатора, указав на то, что скорбящая Богоматерь представляется в таких случаях "с мечом в груди", но не кинжалом. (Там же, л. 4-4 об.).

66 Об эволюции русских представлений о польской «крамоле» и их перекличке с польскими представлениями о русской революционной угрозе см.: Горизонтов Л.Е. Поляки и нигилизм в России. Споры о национальной природе «разрушительных сил» // Автопортрет славянина. М., 1999. С. 143-167.

67 LVIA, ф. 439, оп. 1, д. 56, л. 1 об.-2 (копия доклада).

68 Голос минувшего. 1913. № 12. С. 259 (письмо министру гос. имуществ А.А. Зеленому от 25 марта 1864 г.); LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1632, л. 10, 23, 34-34 об.; ф. 439, оп. 1, д. 227.

69 И….ъ. Панские фацеции // Вестник Западной России. 1864/1865. Т. III, кн. 10 (апрель). Отд. IV. С. 97-114 (цитата - с. 97-98); кн. 11 (май). Отд. IV. С. 179-199.

70 Сборник распоряжений графа Михаила Николаевича Муравьева по усмирению польского мятежа… С. 104, 229.

71 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 224, л. 83.

72 Цит. по: Głębocki H. Fatalna sprawa… S. 363. (Курсив мой).

73 Дельвиг А.И. Мои воспоминания. Т. III. [М., 1913]. С. 240.

74 Муравьев М.Н. Записки об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем мятежа // РС. 1882. № 11. С. 427-428.

75 Штихве Р. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. I, № 1.

76 Мыльников А.С. Картина славянского мира: Взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI – начала XVIII века. СПб., 1999. С. 13-14, см. также с. 231-241.

77 Бакланов Я.П. Моя боевая жизнь // РС. 1871. № 8. С. 157. О стереотипе казака см.: Кабакова Г. Свечкоед. Образ казака во французской культуре XIX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 55-77.

78 Бакланов Я.П. Моя боевая жизнь. С. 157-158.

79 Отдел письменных источников Государственного исторического музея, ф. 254, № 508, л. 87.

80 Никотин И.А. Из записок // РС. 1904. № 2. С. 328.

81 Вполне закономерно, что при разборе бумаг Муравьева после его смерти в 1866 г. собрание всевозможных поздравительных и приветственных посланий ему было оставлено семье, тогда как коллекция полученных им в Вильне «ругательных писем» передана по распоряжению императора в Третье отделение. Власть нуждалась в материалах для изучения русофобии! (См.: LVIA, ф. 439, оп. 1, д. 74, л. 15-16).

82 Вестник Западной России. 1864/1865. Т. II, кн. 6 (декабрь). Отд. IV. С. 229-230.

83 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1335, л. 1-2, 3, 22-22 об., 23-23 об.

84 Там же, л. 40-40 об., 27-27 об., 25, 26. Теми же соображениями – не переусердствовать с вхождением в образ брутального «москаля» – было вызвано предписание Муравьева губернаторам в декабре 1864 г.: снять «неуместные» ярлыки на дверях почтовых станций, запрещающие говорить по-польски. (LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 401, л. 1-5 об.).

85 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1331, л. 232 об.

86 Владимиров А.П. Из новейшей летописи Северо-Западной России. История плана располячения католицизма в Западной России // РС. 1885. № 10. С. 101. См. также: Спичаков Л.А. Православие и Римское католичество на Западной окраине России // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1872. Кн. 2. Отд. V. С. 206-233.

87 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1331, л. 230.

88 В тот же период в виленской администрации начинается интенсивное обсуждение другой нетрадиционной русификаторской меры – замены польского языка русским в римско-католическом богослужении. См. подробнее: Weeks T.R. Religion and Russification: Russian Language in the Catholic Churches of the “Northwest Provinces” after 1863 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2, no. 1. P. 87-110; Staliūnas D. ‘The Pole’ in the Policy of the Russian Government… P. 50-52. Я разделяю мысль Сталюнаса о том, что идея «русского католицизма», несмотря на определенное сходство с культурно-языковой, внеконфессиональной концепцией русской национальной идентичности (сходство, несколько преувеличиваемое Виксом), все-таки подразумевала желательность обращения в будущем таких католиков в православие.

89 LVIA, ф. 378, BS, 1864 г., д. 1331a, л. 58.

90 Там же, л. 61, 63, 64-64 об.