Н. БромлейПуть искателя305

[…] Вахтангов искал новых путей, новых решений трагедии. На этой почве началась наша дружба. «Архангел Михаил» и «Аббат Симон» — две легенды, в которых Бромлей, фантазируя без меры, искала того же предела человеческих падений и взлетов и шла тем же путем «неясности и заблуждений».

{367} Из дневника 1920 года: «Я две ночи читала “Архангела”. Это была борьба с Вахтанговым. Последний акт победил. Женя стал мягким и сказал со светлым глазом, и ударяя себя в грудь, что ему легко хвалить потому, что по-настоящему талантливо, очень необычайно».

Дальше деловая сторона всей этой истории принимает парадоксальный характер. Требуется разрешение на постановку. Е. К. Малиновская (репертком) прочла и сказала: «Опасно и недопустимо». Дальше — из дневника 1921 года: «Нарком (Луначарский) приехал и, прослушав пьесу, сказал:

“Это изумительнейшая, совершенно замечательная вещь. За последнее десятилетие ни в русской, ни в иностранной литературе не было ничего равного”. И еще из его письма на бланке Наркомпроса: “Ставить эту вещь совершенно необходимо — пьеса написана самой твердой мужской рукой, ее великолепная железная рама чудесно сливается с содержанием пьесы. Еще раз считаю нужным сказать о той громадной радости, какой явилась для меня Ваша пьеса”», и т. д.

Что же такое этот «трагический фарс» о великом ваятеле, сотворившем крылатую фигуру из гремящей меди? Это рассказ о падении и позоре человека, забывшего себя, разменявшего свой дар, о его поздней встрече «с самим собой», с этой медной статуей, ныне творящей чудеса; отчаяние; гибель статуи; попытка создать ее вновь; и вот падший человек создает чудовище. Ирония пьесы направлена против церковников. Они требуют запретить чудеса, творимые простой скульптурой, до того, как она будет канонизирована в качестве «Архангела». […]

Текст пьесы и силен и неряшлив, стихи негармоничны (в дневнике: «Мараю, спешу, стихи прямо-таки лошадиные»), лексикон пестрый, много озорства, все приметы первой пробы и профессиональной беспризорности.

Вероятно, права была Малиновская: ставить это было опасно и недопустимо. А возможно был прав Вл. И. Немирович-Данченко, сказавший: «Это написано в температуре 3000 градусов, но такие вещи погибают, если не побеждают сразу». Во всяком случае буря в зрительном зале на всех шести генеральных, ссоры до крика подтверждают правоту этого мудрого художника.

[…] Когда «Архангел Михаил» был принят и разрешен к постановке, Вахтангов спросил (и спросили другие): «Вот вы это написали, теперь объясните, как это играть!» Через день или два, не долго думая, я завела речь о том, что такое актерская «виртуозность», и рассказала, как я представляю себе приемы речи и движения в этом спектакле. Чтение и сочинение стихов всегда были моим пристрастием. Отсюда все и пошло. Перемены ритма, темпа, тембра, мелодия, голосоведение, подача лейтмотива, остановка, все, как и в музыке, — легато, скерцо, синкопы и т. д. И во всем этом обязательно живая человеческая интонация. Я принялась играть и читать текст монологов и реплик. Вахтангов подумал и говорю: «Это хорошо, это музыкальная лепка».

Я совершенно не помню, как он репетировал. Все отодвинула смерть.