кур / Преподавание истории в школе

Итак, в современном гуманитарном знании историческая память является не просто отдельно взятой концепцией, но приобрела черты особой научной дисциплины, возникшей на основе междисциплинарности. Теория исторической памяти динамично развивается. Ее прикладной характер находит выражение в ряде существующих практик социального воспитания в ходе обучения истории. Принимая во внимание тезис о необходимости развития внешкольной дидактики, мы видим в концепции исторической памяти основу для разработки музейной педагогики, педагогики мнемонических мест, устной истории, проектной технологии и других способов педагогической деятельности, остро востребованных сегодня в процессе обучения истории.

Примечания

[1] Психология памяти / Под ред. Ю.Б. Гипперейтер и В.Я. Романова. М., 1998. С. 419.

[2] Там же. С. 436.

[3] История и память / Под ред. Л.П. Репиной. М., 2006. С. 22.

[4] Репина Л.П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 42.

[5] История и память. С. 23–24.

[6] См, например: Гудков Л. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3; Емельянова Т.П. Социальные представления как инструмент коллективной памяти (на примере воспоминаний о Великой Отечественной войне) // Психологический журнал. 2002. № 4; http://www.polit.ru.analytics/2007/11/21/stalinism.html и др.

[7] Рольфес Й. Дидактика истории: история, понятие предмет // Преподавание истории в школе. 1999. № 7. С. 31.

[8] Цит. по: История и память. С. 16.

[9] Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 22.

[10] Там же. С. 26.

[11] Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003. С. 203–204.

[12] Нора П. Франция-память. СПб., 1999.

[13] Хмелевская Ю.Ю. О меморизации истории и историзации памяти // Век памяти, память века. Челябинск, 2004. С. 13.

[14] Нора П. Всемирное торжество памяти // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3. С. 206–207.

[15] Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., 1997.

[16] Хаттон П. История как искусство памяти. С. 97.

[17] Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом, и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004. С.54–55.

[18] Арнаутова Ю.А. Культура воспоминания и история памяти // История и память. М., 2006. С. 51.

[19] Томпсон П. Голос прошлого. Устная история. М., 2003. С. 17–18.

[20] Там же. С. 183.

[21] Там же. С. 15.

[22] Борозняк А.И. Против забвения. Как немецкие школьники сохраняют память о трагедии советских пленных и остарбайтеров. М., 2006. С. 195.

Опубликовано в Статьи за 2008 год.

1 комментарий

Автор admin – 16.03.2010

Введение

С середины XX века и вплоть до сегодняшнего времени в центре внимания истории и философии оказалось понятие памяти, часто употреблявшееся как психологическое применительно к отдельному человеку и группе людей. Оказалось, что историческое познание и память имеют много общего. Благодаря изучению «механизмов» памяти, предоставляется возможность приблизиться к пониманию закономерностей исторического познания, методологии гуманитарного знания в целом. В этом, прежде всего, состоит актуальность работы.

Современная историческая наука, как в России, так и за рубежом, преодолевает новую веху в своем развитии. Если раньше историки стремились открыть правду прошлого, изучая и описывая его, то сегодня встал вопрос о том, возможно ли истинное понимание прошлого и если да, то в каких пределах, и как оно осуществляется. Такая постановка проблемы предполагает тесную связь исторической науки с философией. Философия истории становится в XX веке сферой, которую не может миновать историк. В связи с этим особую остроту приобретает спор о предмете истории, а также о путях и методах исторического познания.

Актуальность диссертации состоит также в том, что исследование проблемы памяти требует дальнейшей разработки не только этого понятия, но и таких сравнительно новых для историков и уже привычных для философов понятий, как интерпретация, субъективное время, понимание, смысл. По-новому воспринимаемые и понятые историками эти и ряд других философских понятий возвращаются в философию и философию истории с новым звучанием, наполняются конкретным содержанием, получают опору и подтверждение в реальной жизни и исторической практике. Для отечественной науки ситуация осложняется тем, что не всегда специалисты могут ознакомиться с иноязычной литературой по теме памяти и исторического познания из-за малого количества переведенных на русский язык работ. И в западной, и в отечественной

литературе высказывается зачастую очень изолированно друг от друга немало интересных идей, идут оживленные дискуссии, посвященные историческому познанию. Возникает необходимость соотнести и обобщить эти точки зрения и концепции.

В западной литературе проблема исторической памяти в структуре исторического познания начинает разрабатываться с 70-80 гг. XX века. Особое внимание этой проблеме уделялось во Франции, поэтому в диссертации используются, прежде всего, работы французских исследователей. Подходы к проблеме и некоторые базовые положения, от которых отталкиваются ныне исследователи, были заложены еще раньше в трудах А. Бергсона, М. Хальбвакса, М. Блока, Л. Февра. Именно ими были выдвинуты идеи о социальном характере памяти, о существовании коллективной памяти, начали разрабатываться вопросы исторического текста, его автора и интерпретации. Огромное влияние на характер исследований оказала герменевтика, занимающаяся пониманием и истолкованием не только текстов, но и отношения человека к миру. Текст как источник исторического знания связывается с интерпретацией, рассматриваемой в качестве предмета истории. Зачастую историю напрямую отождествляют с памятью, хотя многие зарубежные исследователи выступают против такой замены. «Лингвистический поворот» в этой области проявился в том, что историческая интерпретация была поставлена в зависимость от языка, который стал основным смыслонесущим и формообразующим элементом интерпретации.

В современной западной историографии проблеме памяти в историческом познании посвящены специальные работы J.M. Biziere, F. Doss, J. Le Goff, M.-C. Lavabre, A. Leroi-Gourhan, J.-C. Marcel, L. Merzeau, L. Mucehielli, J. Namer, P. Ricoeur, P. Vayssiere, J.Y. и М. Tadie, а также F.R. Ankersmit, H.M. Baumgarther, A. Judge, R. Koselleck, R. Martin, Th. Nipperdey, K. Rettgers, J. Rusen, H. White, проблематика которых рассматривается в диссертации. Значительная часть литературы посвящена

определению социальной памяти и рассмотрению ее в разных смыслах и аспектах (М.-С. Lavabre, L. Merzeau, L. Mucehielli). Память также освещается с точки зрения теории ментальностей (J.M. Biziere, F. Doss, J. Le Goff); с позиций психоанализа (Р. Ricoeur); исходя из сходства и различия с биологической и генетической памятью (A. Leroi-Gourhan) и др.

В отечественных философии и истории разработка проблемы только начинается, но близкие по смыслу понятия рассматривались и изучались ранее. Так, несмотря на то, что само понятие «память» не употреблялось в контексте исторического знания в той мере, как в западной традиции, историками и философами рассматривались проблемы общественного сознания и идеологии исторического познания (Н.С. Розов, А. Буллер), культурологами - традиции и восприятия одной культурой другой, диалога во времени (Ю.М. Лотман и тартуская школа), лингвистами и филологами - анализа и объяснения текста, связи памяти и языка (Д. С. Лихачев). Особо исследовалось явление социальной памяти как способа бытия знания (Я.К. Ребане, М.А. Розов).

Целью диссертации является исследование памяти как эпистемологического феномена, определение его места и особой роли в историческом познании.

В соответствии с этим ставятся следующие задачи:

- проследить развитие современных представлений об историческом познании, природе исторической реальности, приемах и методах ее исследования;

- показать несводимость явления памяти к психологическим особенностям; исследовать основные свойства памяти, которое обнаруживают себя в историческом познании прошлого;

- обосновать, что память как интерпретация прошлого не может являться синонимом исторического знания;

- раскрыть и сопоставить значения понятий исторической, коллективной и социальной памяти, показать их близость и различие;

- исследовать роль памяти в восприятии и понимании времени, выявить особенности ее проявления в субъективном и социальном времени;

- показать взаимообусловленность языка и памяти, рассмотреть их соотношение как философскую проблему;

- решение этих задач осуществить не только с обращением к отечественной традиции, но привлечь работы западных ученых, в первую очередь французских, которые исследовали эту проблематику наиболее активно и результативно.

Научная новизна исследования заключается в следующем:

- исследована память как категория философии и методологии гуманитарного знания, соотнесены ее психологические, эпистемологические и социально-исторические смыслы;

- показано, что память не сводима к психологической составляющей, и индивидуальная и коллективная память имеют единую социально-историческую природу; уточнены понятия исторической, коллективной и социальной памяти, их соотношение;

- обосновано, что категория памяти является базовой для методологии исторического познания и с необходимостью включает в воспоминания интерпретацию в ее различных формах; вместе с тем показано, что событие нельзя отождествлять с его интерпретацией; в воспоминаниях (описаниях) исторического события существует устойчивое ядро и изменяемая оценочная часть, которые по-разному соотносятся в текстах историков;

- исследована роль феномена памяти в существовании субъективного (внутреннего) времени, в соотношении его с социальным временем, а также в «трансформации» астрономического времени в ритмы жизни общества и человека, т.е. в социальное время;

- прослежена взаимосвязь феномена памяти и языка, проявляющаяся, в частности, в процедурах интерпретации и понимания текстов;

- привлечены и широко использованы работы французских исследователей на языке оригинала, где эта проблематика исследовалась наиболее активно и результативно в XX веке.

Диссертация базируется на сравнительном историко-философском методе исследования, герменевтических подходах, а также принимает во внимание методологии исторического и психологического знания. Осуществляется принцип сочетания уровней философской абстракции и конкретного материала исторической и других наук.

Диссертация ориентирована на то, чтобы способствовать более глубокому сотрудничеству двух дисциплин - философии и истории, сделать методы их взаимодействия более продуктивными, а также познакомить русскоязычную аудиторию с современными положениями и разработками западной науки по проблеме исторического познания и памяти.

Результаты исследования могут быть использованы при чтении курсов по философии истории, теории познания, социологии и культурологии.

Работа состоит из введения, трех глав (в каждой из которых по два параграфа), заключения, примечаний и списка использованной литературы.

Первая глава «Историческое познание и историческая память» посвящена историческому познанию прошлого, как бывшей действительности, рассмотрению трудностей этого познания и введения в научный оборот понятия памяти.

Вторая глава «Память и время» отражает прошлую действительность или память в широком смысле слова, ту область исторических источников, которую формирует время. Поэтому необходимым в данном случае диссертант считал рассмотрение феномена времени.

В третьей главе «Память и язык» рассматривается важная проблема языка и памяти как интерпретации и акцентируется внимание на вопросе перевода в контексте философского знания.

Глава 1. Историческое познание и историческая память

§ 1. Развитие современных представлений об историческом

познании

Говорить о том, что прошлое - это то, чего нет, не совсем правильно. Прошлое не исчезает бесследно, сохраняя свою связь с настоящим. Как замечал еще Ф. Шеллинг, единственным предметом истории выступает лишь та часть прошлого, которая продолжает существовать в настоящем и воздействовать на нас1. В чем проявляется эта связь прошлого и настоящего? Формы многообразны: от археологических находок и различного рода исторических документов до обычаев, традиций, фольклора, наконец, самого языка.

Но само по себе существование в настоящем этих «остатков» прошлого не имеет для нас значения до тех пор, пока мы сами не придадим им смысл и не сделаем их предметом нашего изучения. Например, феодализм как социальное, экономическое и политическое явление появился гораздо раньше, чем для него придумали название. Это, однако, не значит, что в эпоху Средневековья люди не задумывались над устройством современного им общества. Но только с развитием капиталистических отношений сделалось возможным увидеть иные отношения, получившие название феодальных. Возник смысл, некоторая информация и возникло слово, название явления. Таким образом, процесс изучения «остатков прошлого» начинается с их осознания. Означает ли это, что, по сути дела, мы изучаем не вещи и явления сами по себе, а наши представления о них? Не создаем ли мы изначально представление о чем-либо, а потом развиваем и дополняем его? Этот вопрос ставится исследователями, и, как отмечается в «L'Encyclopedic de I'Agora», в соответствии с тем, на чем акцентируют внимание, - на явлении или представлении о нем, - одни историки и философы изучают «историческую реальность саму по себе и не задумываются над практикой

и методами историка», «другие занимаются вопросами, связанными с приобретением знаний». Последние как раз обращаются к эпистемологической стороне вопроса 2 .

Многие современные исследователи стали различать историю как саму реальность и историю как рассказ, представление об этой реальности3. Философская и историческая мысль в XX веке характеризуется постоянным поиском связи между субъективным и объективным в историческом процессе. Интересно, что историки, больше занимающиеся анализом исторических текстов, изучением вещественных остатков, памятников культуры, склонны к оптимистическому взгляду на познание самой прошлой реальности. Так, француз А. Денуайель (Alfred Denoyelle) в статье об исторической истине пишет, что «историческая правда не является чем-то совершенно не познаваемым. Задача историка состоит в том, чтобы как можно больше расширить область известного нам»4. Он отталкивается от того, что любой предмет реальности фиксируется в нашем мысленном представлении, то есть приобретает субъективную форму. Ни одно понятие не отражает всей полноты свойств и качеств объекта. Так почему же только историю нужно считать непознаваемой?

Противники такого подхода выдвигают следующий «контраргумент»: а каковы способы проверки исторической истины? Другие науки знают такие методы, как наблюдение, эксперимент, проведение опыта. Но как возможен эксперимент над прошлым? И где гарантии правильности наших выводов об этом прошлом? Только здравый смысл или логика? А на чем основан наш здравый смысл? Как отмечает исследователь Р. Мартин (Raymond Martin), вся проблема в том, что можно узнать, что случилось, а можно, что это значит, что это случилось5. Основная задача, таким образом, заключается в соотнесении объективистского и релятивистского подходов к историческому познанию.

На протяжении XX века философско-историческая мысль занята поиском того механизма, который позволил бы связать объективную историческую реальность и ее отражение в умах не только профессиональных историков, но и общества в целом. В 20-х гг. XX века возникла знаменитая французская школа «Анналов», многие из представителей которой, стали использовать в исследованиях понятие ментальности. В результате кропотливой работы с историческими текстами ученые школы «Анналов» пришли к выводу, что субъективизм и разнообразие трактовок имеют границы. У всех авторов, принадлежащих к одному времени, месту, а главное, культурной среде, наблюдается общий мир, общее поле смыслов, знаковых слов и выражений. Существует своеобразная негласная договоренность вкладывать в определенные конструкции языка, в стиль и даже в построение текста один и тот же смысл. В принципе, уже сам язык исторического источника показывает нам, что со временем что-то меняется в манере людей мыслить и понимать.

Для обозначения общего, повторяющегося в каждой исторической эпохе, школа «Анналов» и ввела понятие ментальности. Но ментальность даже Л. Февр и М. Блок, основатели школы «Анналов», понимали по-разному. У Февра это больше индивидуальные свойства, у Блока - свойства социальных групп. Неслучайно Ж. Ле Гофф позже задастся вопросом, имеется ли в каждом обществе, в каждой эпохе доминирующая ментальность, или же речь идет о многих? Ментальность можно рассматривать по горизонтали во времени. Тогда ментальность одна, а не множество. А можно - по вертикали, применительно к каждому сословию, классу, социальной группе и даже личности в отдельности. Получается, что и понимание предмета истории у Л. Февра и М. Блока разное. «Я не совсем удовлетворен... Что меня поражает, так это то, что отдельный человек в работах ( М. Блока ) почти совершенно

ю

отсутствует... Складывается впечатление, что в работе М. Блока происходит что-то наподобие возврата к схематизму », - писал Л. Февр6.

В одном случае предмет истории - человек со своими индивидуальными качествами, в другом - общество и социальные группы. Но отдельный человек, личность или индивидуум не может рассматриваться в отрыве от. среды, в которой он живет, поэтому «история — это человек и все остальное. Все - история, и земля, и климат, и геологические сдвиги», - утверждает Л. Февр7. Происходит не просто расширение предмета исторической науки, а что-то вроде его глобализации. История, по мысли Л. Февра, в идеале представляет собой такую науку, которая изучает все. На деле это несколько шокирующее утверждение является отражением процесса действительного расширения, но вместе с тем и дробления предмета истории.

Новая историческая наука (nouvelle histoire) выбрала в качестве одного из предметов своего анализа ментальности, под которыми она понимает социально-психологические установки, автоматизмы и привычки сознания, способы видения мира и представления людей, принадлежащих к той или иной социально-культурной общности. Основная причина такого выбора кроется в необходимости найти в истории нечто постоянное, относительно неизменное, какую-то константу для того, чтобы приступить к выявлению и формулированию законов истории. Медленно меняющиеся на протяжении времени способы мыслительной деятельности и предрасположенности людей поступать определенным образом принимаются новой исторической наукой за такую константу. В литературе, правда, предпочитают говорить о ментальностях как о предмете изучения не всей исторической науки, а особого ее направления - истории ментальностей (или исторической антропологии). Предмет истории, таким образом, расширяется, а изучение его ведется с разных точек зрения, что позволяет рассматривать разные его стороны, аспекты. Исторические

и

дисциплины теперь отличаются не предметом исследования, а углом зрения на этот предмет. Само собой разумеется, что предмет изучения истории ментальностей не может быть единственным и уникальным. Он сближается и с предметом семиотики, науки о знаковых системах, представленной, например, тартуской школой (Ю.М. Лотман, Вяч. Вс. Иванов, Б.А. Успенский, В.Н. Топоров и др.), и с психоисторией (Э. Эриксон).

Следствием постепенного раскалывания предмета истории является также ориентация исследований новой исторической науки на два направления: материальную цивилизацию и историю ментальностей. В этом членении нетрудно увидеть деление по принципу материальное -духовное. Этот факт является показателем сложностей в синтезировании материального и духовного, которые новая историческая наука и школа «Анналов» никак не могут разрешить. Материальная цивилизация - это направление, занимающееся изучением материальной жизни, т.е. истории климата (Ле Руа Ладюри), пищи, дома, одежды, предметов труда, техники, новых отраслей производства, работы, спорта, болезней, аппетита и т.д. Зачастую изыскания в этой области становятся просто вульгаризированными. Например, Ж.-П. Арон в своей работе «Едок в XIX веке» (« Le mangeur au XIXe siecle ») выводит борьбу классов из диалектики аппетитов буржуазии и пролетариата. История ментальностей как направление появляется после 60-х гг. Но термином ментальность, как уже говорилось выше, пользовались и М. Блок в «Королях-чудотворцах» (1924), и Ж. Лефевр в «Великом страхе» (1932), а Л. Февр во «Французской энциклопедии» (1937) вводит понятие «духовного оснащения», родственного понятию ментальное™.

После 1960 года, когда Ф. Арьесом была написана работа «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке», в истории изучения ментальностей наступает настоящий бум. В 1972 году выходит целый номер журнала «Анналы», посвященный семье и обществу. В эти же

12

годы ментальность окончательно становится выражением идеи социальной инертности, ментального сопротивления, образа «замедлений истории» Ж. Ле Гоффа или «темниц длительного времени» Ф. Броделя. История ментальностей стала отдельным направлением среди множества других «подысторий» в исторической науке. Каждая такая маленькая история имеет свой предмет и, как это часто случается, испытывает склонность видеть этот предмет основной причиной всего исторического процесса. История ментальностей не стала исключением. Ментальностями пытались объяснить все. Ф. Бродель в конце жизни скажет: «...в течение 70-х годов французские историки сосредоточились на истории ментальностей. Отдают ли они себе отчет в том, что в данном случае речь идет о частной истории и что нужно будет снова собрать все воедино? Собираются ли они это сделать?» Ф. Фюре следующим образом иронизировал по поводу слова «ментальность»: «это французский заменитель марксизма и психоанализа..., прекрасная иллюстрация того, что на концептуальном уровне историки склонны по традиции все упрощать»9.

Само понятие ментального, ментальности (mental, mentalite) было введено школой «Анналов» не сразу. Л. Февр, например, пользовался таким понятием как «духовное оснащение» (outillage mental) , подразумевая под ним то орудие, средство, при помощи которого осуществляется контакт человека с окружающей его культурной средой. «Особенно благодетельным и освобождающим, - пишет Ж. Ле Гофф, -оказалось представление о ментальности для тех, кто присягнул экономической и социальной истории и особенно вульгарному марксизму. Избавившись от грехов старой науки (веры в предопределение, преувеличение роли личности, узкого позитивизма), экономическая и социальная история не смогли подняться от «базиса» к «надстройке». В результате в зеркале, которое экономическая история держит перед обществом, отражаются не лица, не воскрешенные люди, а

13

бледные абстрактные схемы...Нужно было найти для истории нечто иное. Этим иным стала ментальность»10.

В ментальное™ содержится нечто традиционное, составляющее ядро, а к нему со временем приживается новое, которое, в свою очередь, превращается в традицию. В книге «Археология знания»11 Мишель Фуко, французский философ и историк культуры, не принадлежавший непосредственно к «Анналам», говорит о том, что каждая мыслительная система более современная обнаруживает другие системы более старые, у которых другой смысл и функции. Если это рассуждение применить к ментальности и рассматривать ее как образование, напоминающее снежный ком, где на старое наслаивается что-то новое, то получается, что нельзя говорить о «чистой» ментальности Средневековья или, к примеру, Нового времени.

В 70-е годы XX века в Германии была начата дискуссия по проблемам исторического познания. Участие в ней приняли R. Koselleck, Th. Nipperdey, J. Rusen, H. M. Baumgarther. P. Козеллек, положивший начало дискуссии своей статьей с анализом исторической науки, считал себя продолжателем традиции И.Г. Дройзена (в 1870-1890-е И.Г. Дройзен читал лекции по теории истории). В отличие от школы «Анналов» Р. Козеллек и его коллеги употребляли в своих работах вместо «ментальности» понятие человеческой памяти. Отвечая на вопрос, возможны ли способы познания a priori в области истории, он утверждает, что возможны, и называет таким средством память. Воспоминания, передающиеся от поколений к поколениям, сродни личным воспоминаниям человека. История и есть то, что человечество помнит о себе. Неудивительно, что немецкие философы истории стали придавать историческим текстам не меньшее внимание, чем французы. О наличии "общего мира", "в котором исторические тексты создаются по общепринятым правилам и "усваиваются" субъектами по общим принципам», говорит и современный немецкий исследователь К. Ретгерс

14

(К. Rettgers)12. Однако сделать следующий шаг в исследовании этого «общего мира» оказалось нелегко. Предстояло на деле связать объективный мир с субъективными представлениями, ответить на вопрос, почему историческая реальность преломляется в сознании тем или иным способом, откуда возникают общие образы. Кроме того, дело осложнилось вопросом о соотношении «общего мира» современников и «общего мира» потомков, читающих тексты современников. По этим причинам в современной философско-исторической литературе так сильна позиция, согласно которой, объективная историческая реальность признается непознаваемой, а первостепенное значение в исследованиях приобретают исторические интерпретации.

Английский историк, археолог и философ Робин Дж. Коллингвуд (R. J. Collingwood) полагал, что исторический факт - это целиком продукт мышления историка, но что само мышление отвечает определенным закономерностям. Он употреблял такое понятие как априорное воображение, которое ограничивает свободу фантазии историка. Он может представить в воображении не любые картины, а только те, которых требует его логика и логика исторического факта. Причем исторический факт Коллингвуд понимал своеобразно. Исторический факт - это, с его точки зрения, мысли исторического субъекта, вызывавшие соответствующие действия. Раскрытие этих мыслей человека прошлого и есть основная задача историка13.

Интересно отметить и резкое неприятие английским мыслителем психологии. Он считал недопустимым применение естественнонаучных методов психологией в изучении «души» человека. Однако его представление об историческом методе имеет целью выявление именно психологической мотивации человеческих поступков. Вполне возможно, что Коллингвуд направлял свою критику в отношении психоаналитического подхода 3. Фрейда, а не против всей психологии вообще.

15

Развитие представлений о методологии истории и историческом познании в целом к концу XX в. начинает испытывать сильное влияние постмодернизма. Британский историк А. Марвик (A. Marvick) еще в 1971 г. предвидел, что появится новый тип истории, характеризующейся тесной близостью с литературой. Влиятельное современное постмодернистское течение под названием «новая интеллектуальная история» склоняется к сближению ремесла историка с художественным творчеством. Основатель этого направления - американец X. Уайт (Hayden White). Так как историк оперирует фактами, которые даны ему в языковых конструкциях, считает Уайт, то его задача состоит, грубо говоря, в проявлении своего литературного таланта14. Историческое произведение, согласно Уайту, рождается как литературное произведение: в нем есть сюжет, оно бывает определенного жанра (трагедия, комедия, сатира), встречаются тропы (метафоры и метонимии).