Эксперимент и теория

В предыдущем параграфе мы обсуждали тезис о теоретической нагруженности наблюдения. Аналогичное положение может быть выдвинуто для соотношения между экспериментальным исследованием и его теоретическими предпосылками. Так, мы видели, что уже на стадии планирования эксперимента ведущую роль играет общий теоретический замысел, в т.ч. как установки, задаваемые рабочей гипотезой, так и дополнительные методологические теории, способствующие разработке оптимального дизайна эксперимента. Действительно, уже стадия разработки требует привлечения целой совокупности теорий - от непосредственно относящихся к предметной области до различного рода обслуживающих концепций, таких, например, как дополнительные гипотезы о взаимосвязи величин, теоретические представления о самой экспериментальной технике, тем более сложные, чем более сложным является планируемый эксперимент. То же самое касается и остальных стадий исследования. Эмпирическое исследование буквально пронизано теоретическими составляющими. Иными словами, теория предшествует эксперименту. Данное положение является общепринятым в современной философии и методологии науки. Отметим, что важный вклад в его обоснование внес К. Поппер. Ему принадлежит известное высказывание о роли теории в эксперименте: “Теория господствует над экспериментальной работой от ее первоначального плана до ее последних штрихов в лаборатории”. Однако тезис о доминировании теории над экспериментом следует понимать правильно и не абсолютизировать. При попытке уточнить его содержание обнаруживается, что он имеет несколько смыслов. Так, согласно Я. Хакингу этот тезис имеет более слабый и более сильный варианты. В слабом варианте тезиса утверждается, что (как отмечалось выше) ученый с самого начала работы должен использовать совокупность определенных теорий, являющихся концептуальной поддержкой эксперимента; это утверждение не вызывает сомнения. Однако существует более сильное утверждение, которое несколько преувеличивает теоретическую составляющую в ущерб значимости собственно эмпирической работы; иными словами, эксперимент имеет значение только тогда, когда он является проверкой какой-либо предложенной теории. Но это утверждение заходит слишком далеко; достаточно вспомнить о разнообразии экспериментов, реально проводимых в науке, например о поисковом эксперименте, о котором упоминалось выше. Существуют, кроме того, множество примеров плодотворной экспериментальной деятельности, при которой результаты экспериментов первоначально интерпретировались неадекватно, что не снижало значимости самих эмпирических находок. Так, шотландский физик Д. Брюстер, немало содействовавший становлению волновой теории света, сам придерживался противоположной корпускулярной ньютоновской концепции; однако это не повлияло на значение его открытий: сам он не проверял ту или иную теорию, а просто изучал оптические эффекты. Это означает, что конкретные взаимоотношения эксперимента и теории сложны и изменчивы. Следует помнить, что (см. § 2.3) тезис о ведущей роли теории был выдвинут в ходе полемики с неопозитивизмом, благодаря чему и возникла крайность противоположного рода. Не стоит забывать, что собственно экспериментальная часть работы исследователя тоже имеет важное самостоятельное значение. В тезисе о ведущей роли теории в эксперименте отражена прежде всего реальная ситуация в современной, зрелой, высокотеоретизированной науке, например это характерно для физики, где имеется огромный массив теоретических разработок, обширное концептуальное поле различных подходов, идей, математических структур. Однако если мы встретимся с чем-то абсолютно неизвестным, далеко выходящим за рамки привычных теорий, то изучение этого “чего-то” окажется на первых порах почти целиком феноменологическим, не связанным никакой теорией; это будет целиком поисковое, разведывательное исследование. Таким образом, экспериментальную деятельность нельзя считать лишь лабораторным “придатком” теоретизирования. Автономия экспериментальных практик. Тема экспериментирования как самостоятельной составляющей научной деятельности стала достаточно заметной совсем недавно, к 80-90-м гг. XX в., когда стал несколько сокращаться перевес теории над экспериментом в философии и методологии науки. Появилось большее понимание того, что экспериментирование, экспериментальная наука в целом имеют более независимое от теорий существование, чем это представлялось в пылу антипозитивистской полемики; в последнее десятилетие выросло количество публикаций, в которых развивается тезис о том, что эксперименты ведут свою собственную жизнь (П. Галисон, Д. Гудинг, А. Франклин и др.). В том числе изучается такой обделенный до недавнего времени вниманием важный аспект научной деятельности, как научная аппаратура, приборы и их “собственная жизнь” в науке, а также обслуживающие их научные практики. Для примера укажем на получившие известность исследования Питера Галисона. Ему принадлежит ряд работ, посвященных физике высоких энергий в частности “Образ и логика” (1997). П. Галисон вводит понятие инструментальной традиции: существуют не только теоретические исследовательские традиции (см. § 3.5), но и экспериментальные, имеющие собственную историю; для ученого-экспериментатора продвижение науки вообще выглядит не так, как для теоретика: оно скорее связано с прогрессом в экспериментальных возможностях. Инструментальная традиция — это образование, живущее более долго, чем какой-либо однократный эксперимент либо группа экспериментов, сопряженная с развертыванием какой-то определенной теории. Необходимо понять самостоятельность и сложность инструментальных практик (instrumentation), не смешивать их с теоретическим прогрессом науки. Теория и экспериментирование — это, по П. Галисону, две различные, но взаимосвязанные субкультуры науки.Инструментальные традиции — это определенные группы навыков (skillgroup), связанные с использованием того или иного научного прибора или типа приборов. Так, П. Галисон выделяет в инструментальных практиках две традиции, одна опирается на образ, другая — на логику. Они реализуют определенные способы аргументирования. Например, визуализирующие устройства играют огромную роль в продвижении ряда научных дисциплин (физика микромира, молекулярная биология), при этом они вводят особый тип визуальных доказательств. Устройства логического типа связаны с расчетами, статистическими доказательствами. П. Галисон подробно исследует роль лабораторно-экспериментальных традиций в науке, доказывая, что они являются особой плоскостью научной деятельности. Итак, значение экспериментальной деятельности многогранно: она не только подтверждает или опровергает предшествующие ей теоретические положения, но и имеет самостоятельную ценность, выступая важнейшим средством научного продвижения.