Kultura_Vizantii_XIII_-_pervaya_polovina_XV_vv

явно устаревших для XIV в. Не наблюдается и стремления компилятора ни к приспособлению языка источников к нормам современного ему греческого языка, ни к унификации терминологии, ни даже к улучшению и исправлению испорченного текста некоторых распоряжений. Они переносятся в «Шестикнижие», как правило, в той форме, которую имеют в использованных Арменопулом источниках, но только в сильно сокращенном и упрощенном, освобожденном от всякой риторики виде. Эта лаконичность и точность выражения, абстрактность мысли, заключенной в распоряжении, его повелительный тон сближают, по мнению некоторых ученых 15, «Шестикнижие» с юридическими гражданскими кодексами нашего времени, делают его их предшественником. Сказанное еще в большей мере относится к отмеченной выше системе расположения материала, которая не похожа ни на один прежний законодательный сборник. Освободившись здесь от всякой зависимости от его источников, и в частности от основы своего труда — Прохи-{307}рона, Арменопул становится предшественником системы, которую предстояло выработать юридической науке Запада спустя пять веков,— системы пятичастной классификации гражданского права (общие принципы, имущественное право, обязательственное право, семейное право и право наследственное) 16.

Очевидно, именно в этом прежде всего ключ необычайной популярности «Шестикнижия» на протяжении веков у разных народов, хотя несомненны и другие причины: компактность, удобство, ясность, доступность в сочетании с достаточной полнотой юридического материала обусловили жизнеспособность арменопуловского труда, отвечая, по-видимому, какимто новым явлениям и веяниям реальной жизни. Но с чем решительно нельзя согласиться, так это с утверждением, что в труде Арменопула «гражданское частное право отделено от канонического» 17. «Вселенский судья» Константин Арменопул не мог ставить перед собой такой цели. Его задача была как раз противоположной и состояла в соединении двух законодательств, а не в разъединении их. Наличие в тексте компиляции специального титула «О завещании епископов и монахов», титула «О рукоположении епископов и пресвитеров», целиком относящегося к чисто каноническим вопросам, а также других распоряжений церковно-правового происхождения свидетельствует именно об этом.

Конечно же, не в каждом сочинении Арменопул ставил перед собой вышеизложенную задачу, и в этой связи представляется необходимым подробнее осветить вопрос о другом значительном юридическом труде Арменопула, традиционно остающемся в тени «Шестикнижия»,— о его «Эпитоме божественных и священных канонов» 18. Труд — сугубо канонический, благодаря которому его автор заслужил данную ему патриархом Филофеем характеристику продолжателя дела Вальсамона. Но и здесь Арменопул отходит от глоссирования как чисто средневекового метода в интерпретации текстов и предлагает свой опыт кодификации канонов. Как и «Шестикнижие», «Эпитома» состоит из шести разделов, в свою очередь делящихся на титулы. Первый из этих разделов трактует вопросы избрания и поставления епископов, второй — об избрании и поставлении пресвитеров, диаконов и иподиаконов, третий — о прочих чинах клира, четвертый — о монахах и монастырях, пятый — о мирянах-мужчинах и шестой — о мирянах-женщинах. Как и «Шестикнижие», «Эпитома» была снабжена особым предисловием, но в отличие от «Шестикнижия», где Арменопул указывает непосредственно использованные источники, в «Эпитоме» он этого не делает, ограничившись ссылкой на основные источники канонического права (каноны синодов, «апостольские» каноны, каноны отцов церкви). Метод работы по отбору и эпитомированию материала тот же самый, что и в «Шестикнижии», о чем свидетельствуют так называемые Loci gemini в том и другом сочинениях: за некоторыми {308} незначительными исключениями, текст подвергнутых эпитомированию правил буквально совпадает с теми местами, откуда он заимствован.

15Μαριδάκης Γ. Ε. ‛Ο ’Αρμενόπουλος και;` η;‛ τεχνικη;` τοΰ δικαίου // Τόμος Κωνσταντίνου ’Αρμενοπούλου. Θεσσαλονίκη, 1952. Σ. 101.

16Πιτσάκης К. Г. Op. cit. Σ. μγ’. Ср.: Μαριδάκης Г. Ε. Ор. cit. Σ. 101; Η. Зворонос, напротив, говорит о «трехчастной концепции права», которую Константин Арменопул («отец современных романистов») разработал и которую использовали юристы новейшего времени. См.: Svoronos N. Storia del diritto e delle istituzioni // La civiltà bizantina dal XII al XV secolo). Roma, 1982. Р. 200.

17Πιτσάκης Κ. Γ. Ор. cit.

18Perentidis S. Édition critique et commentaire de ľEpitomé des saints canons de Constantin Harménopoulos. P., 1981.

Вскоре после издания сборник был снабжен большим количеством схолий, выяснение происхождения которых затрудняется тем, что только некоторые из них снабжены указаниями на источник. Например, часть схолий принадлежит патриарху Филофею, хартофилаку Великой Церкви Петру Вальсамону, а также «блаженному Иоанну» 19. Часть схолий происходит через Властариса из «Каноникона» псевдо-Иоанна Постника, хотя их источник обозначен просто «Иоанн Постник», а все прочие упомянутые в тексте схолий источники (новеллы Юстиниана, других живших после него императоров, патриаршие и синодальные решения и т. д.) — это лишь косвенные источники, известные редактору схолий только по упоминанию их византийскими глоссаторами и Властарисом, откуда он их и заимствует. Что же касается вопроса о том, в какой мере следует приписывать самому Арменопулу включение схолий в «Эпитому», то Пицакис, которому здесь принадлежит главное слово, считает возможным ответить на него положительно, так как большинство схолий «черпает» материал из тех же источников, которые использованы и для основного текста «Эпитомы». Некоторые сомнения возникают лишь в отношении тех схолий, которые «не кажутся связанными непосредственно, а иногда и опосредованно с тем местом или темой, под которые они подведены» 20.

Коснувшись деятельности Константина Арменопула как канониста, мы уже вступили в сферу канонического права, и раз уж речь зашла именно об этом, следует подробнее охарактеризовать эту сторону византийской правовой науки 21. В отличие от светского законодательства и светской юриспруденции, которые, как мы убедились, многое утратили в ходе общего исторического развития, каноническое право и на заключительном этапе истории Византии предстает в более или менее целостном виде, и если взять хотя бы такую рукопись канонического содержания, как Vaticanus gr. 844 (XIV в.), то в ней обнаружится весь корпус древнейших источников официального канонического права, «ратифицированный» на Трулльском соборе 692 г. Разумеется, и более поздние сборники-номоканоны (так же как «Номоканон Фотия» и др.) продолжают усиленно переписываться и использоваться для последующего канонического «правотворчества».

От XIV—XV вв. дошло несколько таких попыток собственного «правотворчества» в области канонического права. Так, митрополит родосский Нил Диасоринос (в миру Никита Мирсиниот), выходец с Хиоса, паламит по убеждениям, сосланный за это патриархом Каллистом на Родос, митрополичью кафедру которого он занимал с 1357 г., известен прежде всего своей литературной деятельностью (ему, в частности, принадлежит очерк о вселенских соборах, замечательный тем, что автор квалифицирует как вселенские не только Фотиев собор 879/80 г., но и паламитские соборы {309} 1341 г.). Однако он был еще и высокообразованным юристом, специалистом по церковному праву. В своих «Ответах» (числом 21) монаху Ионе он разъясняет вопросы, касающиеся богослужения, причастия, крещения, покаяния, елеосвящения, поминовения, поста,— словом, вопросы почти исключительно из литургической сферы 22. Среди ответов привлекает внимание один — о причащении младенцев. На вопрос: «А что должно делать относительно крещенного латинянами?» — Нил отвечает: «Миром мажет и только молитвы произносит» 23, т. е. автор обосновывает свое положительное решение, очевидно адресуя его католической церкви, в которой вопрос о причащении младенцев решается отрицательно. По-видимому, вопрос монаха Ионы был вызван современным Нилу положением его митрополии, когда обосновавшиеся на Родосе крестоносцы-рыцари, а с ними и деятели по пропаганде католичества миссионерствовали в пользу католической церкви не безуспешно, и во времена Нила бывали случаи, когда они крестили детей, которые должны были бы быть

19Его до недавнего времени отождествляли с патриархом Иоанном XIV Калекой, на самом же деле схолии под именем «блаженного Иоанна» принадлежат Илье Критскому. См.: Πιτσάκης К. Г. Γύρω α;’

πο;` τι;`ς πηγε;`ς ’Έπίτομη;˜ς κανόνων τού Κωνσταντίνου ’Αρμενοπούλου: τα;` σχόλια // ΕΚΕΙΕΔ. 1976 (κυκλ. 1978). Τ. 23.

20Ibid. Ρ. 87.

21См. также: Beck H.-G. Kirche und theologische Literatur im byzantinischen Reich. München. 1959. S. 786—789.

22Алмазов А. П. Неизданные канонические ответы Константинопольского патриарха Луки Хризоверга и митрополита Родосского Нила. Одесса, 1903.

23Там же. С. 61 (№ 9). Кстати, эта норма применялась уже в IX в. в Болгарии, когда Борис изгнал ла- тинян-священников и вместо них прибыли византийские иереи: «мирро Фотия»! (примеч. Г. Г. Литаврина).

крещены православными священниками. Это довольно редкий для данного периода случай соприкосновения права православной церкви и латинского права, чаще же приходится констатировать почти полное отсутствие контактов между ними.

Еще один памятник канонического права этого времени — 54 канонических «Ответа» митрополита эфесского Иоасафа (первая половина XV в.) на вопросы пресвитера Георгия Драсина, также касающиеся различных аспектов совершения литургии, великой вечери, исповеди, причастия, таинства брака, погребения, поминовения, водоосвящения, монашества, значения храма и т. д. По разнообразию затронутых в них вопросов они представляют редкий канонический документ в ряду подобных ему по характеру происхождения памятников. Любопытен, например, ответ 44, где среди тех умерших нераскаявшихся грешников, о которых запрещалось молиться, упоминаются «берущие проценты и умирающие вместе с ними», а также «подверженные постоянному пьянству» 24.

Своего апогея, однако, поздневизантийское каноническое право достигло в деятельности знаменитого византийского канониста Матфея Властариса, творившего в Фессалонике в то же время, что и Константин Арменопул. Главный труд Властариса — «Алфавитная синтагма», написанная в 1335 г., т. е. еще до «Шестикнижия»,— получил широчайшее распространение и практическое применение как в византийское время, так и в период турецкого владычества, соперничая по популярности с «Шестикнижием», а переводы «Синтагмы» на славянские языки (на сербский вскоре после ее появления, на болгарский и русский — в XVI в.) свидетельствуют

отом, что она оказала большое влияние на правовую жизнь славянских народов 25.

ОМатфее Властарисе мы, как и об Арменопуле, знаем очень мало. {310} Не известны ни годы его жизни, ни «социальное происхождение». Несомненно, что он был иеромонахом, возможно, подвизался в фессалоникском монастыре Перивлепты, где его духовным отцом являлся основатель этого монастыря Исаак, бывший в 1295—1315 гг. митрополитом Фессалоники под именем Иакова. В исихастском споре Властарис принял участие на стороне исихастов, выступив с такими сочинениями, как «О божественной милости, или О божественном свете» (в котором отстаивал исихастскую идею о несотворенном свете Господнем) и «Против Варлаа-

ма». Матфей был, кроме того, поэтом, перу которого принадлежит целый ряд гимнографических литургических произведений 26, а также изложенный политическими стихами трактат о званиях и должностях константинопольского двора и церкви. Властарис является автором ряда синопсисов — риторического синопсиса, синопсиса номоканона Псевдо-Иоанна Постника, синопсиса ответов Никиты Ираклийского на вопросы епископа Константина, синопсиса кано-

нов патриарха Никифора, и др.

Что касается «Алфавитной синтагмы», то, как уже отмечалось в литературе 27, ее возникновение также было связано с проводившейся Палеологами судебной реформой, являлось непосредственным откликом на нее. Объединяя в рамках синтагмы гражданское и церковное законодательство, автор решает именно ту задачу, которая ставилась перед такого рода компиляциями. Кстати говоря, именно Матфею Властарису принадлежит положение о συμφονία ε;’ν πα;˜σιν как принципе, на котором были основаны взаимоотношения государства и церкви, и этот принцип был сформулирован им как раз в «Алфавитной синтагме». В отличие от Пространного Прохирона и «Шестикнижия», авторами которых являлись светские юристы, а поэтому и центр тяжести компиляций перенесен на гражданское законодательство, автор «Синтагмы» — духовное лицо, что сказалось на характере компиляции, которая имеет ясно выраженные черты номоканона. По словам самого Властариса, его целью при составлении «Синтагмы» было дать краткое практическое руководство по действовавшему в то время церковному праву, причем к соответствующим главам канонов он «счел полезным присоединить нечто малое и сокращенное из светского законодательства, помогающее священным канонам, с ним согласующееся и сообщающее им крепость».

В предисловии, которое, как и в «Шестикнижии», названо προθεωρία, излагаются в хронологическом порядке различные источники, составляющие канонический кодекс право-

24Там же. С. 35.

25Ροδόπουλος П. Тο;` Σύνταγμα τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη και;` η;‛ ε;’πίδρασή του στο;`ν σλαβικο;` κόσμο

//Χριστιανικη;` Θεσσαλονίκη: Παλαιολόγειος εποχή. Θεσσαλονίκη, 1989. Σ. 225—235.

26Πάσχος Π. Β. ‛Ο Ματθαΐος Βλάσταρης και;` το;` υ;‛μνογραφικο;`ν ε;’ργον του. Θεσσαλονίκη, 1978.

27Soloviev Α. Ľoeuvre juridique de Matthieu Blastares // SBNE. 1939. Т. 5 Р. 699—701.

славной церкви до собора 879 г. при Фотии (в этом порядке, правда, есть и нарушения, которые проникли и в нашу печатную Кормчую, а также встречаются ошибки при указании числа правил соборов и отцов церкви), и очерк истории римско-византийского права вплоть до опубликования Василик. Это обозрение, по мнению ученых, представляет большое сходство с предисловием к Синопсису Атталиата. Самый же труд начинается прологом «О православной вере», подобно Синопсису Василик, который, по всей вероятности, и зародил у Властариса мысль составить «Синтагму» в алфавитном порядке. «Синтагма» состоит из 303 глав в 24 титулах, расположенных в соответствии с греческим алфавитом и обозначенных буквами от «альфы» до «омеги», {311} так что различные сюжеты церковного права размещены под теми буквами, с которых начинаются их названия. Как правило, главы начинаются изложением канонических постановлений, относящихся к содержанию титула, и заканчиваются рубрикой νόμοι πολιτικοί, в которой собраны более или менее значительные извлечения из гражданского законодательства. Однако в «Синтагме» есть немало глав, часть которых составлена исключительно из распоряжений канонического права (таких 79), другие — только из распоряжений гражданского права (их 31), причем, как правило, без указания источника 28.

Итак, творчество Матфея Властариса, Константина Арменопула и их коллег знаменует собой последнюю веху ученой византийской юридической традиции. Нельзя при этом не отметить выдающуюся роль Фессалоники как крупнейшего очага юридической науки, права и правовой культуры. Именно здесь для распространения и «тиражирования» правовых сборников, «книг законных» создавались, по-видимому, специализированные скриптории 29, а может быть, и существовала юридическая школа 30, хотя в эту эпоху упадка государственной системы правового образования обучение праву происходило, по всей видимости, исключительно в частном порядке. Юридическая традиция не прервалась в Византии полностью, она жила в той форме, которая всегда была свойственна Византии, а в ее последний период фактически стала основной и единственной — в форме «автодидаскалии», самостоятельного изучения права, его систематизации и классификации, практического применения, его материальной передачи путем переписывания юридических текстов. Именно поэтому следует, очевидно, признать поспешным вывод о полном упадке юриспруденции в Византии XIV—XV вв. Речь, скорее, должна идти об изменившихся задачах и характере юридической науки: время грандиозных «правительственных» кодификаций, столь типичных для эпохи расцвета империи, а также время глоссаторов безвозвратно ушло в прошлое, наступило время систематизаторов права. {312}

13

Византийская народноязычная литература XIII—XV вв.

Катастрофа 1204 г.— величайшее из потрясений, когда-либо пережитых византийцами,— имела самые различные последствия в духовной, культурной, литературной жизни.

С крушением империи, представлявшейся незыблемой и вечной, подрывалась и вера в казавшиеся также неизменными, существовавшие веками культурно-нравственные ценности. Византийскому обществу, прежде чем ему удалось вновь собраться с духом и силами, предстояло пережить долгие мучительные годы раздумий над прошлым, сомнений в будущем, осознания горькой правды о настоящем, о реальном месте и значимости эллинства в склады-

28Детальное указание источников Матфея Властариса см.: Μάτσης Ν. П. Περι;` τη;`ν κριτικη;`ν τοΰ Συντάγματος τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη. ’Αθη;˜ναι, 1979—1980. Τ. 1—2; Τρωιάνος Σπ. Περι;` τα;`ς νομικα;`ς πηγα;`ς τοΰ Ματθαίου Βλάσταρη // ΕΕΒΣ. 1979—1980. Τ. ΜΔ’. Σ. 305—322.

29См., например: Медведев И. П. Юридический скрипторий Константина Арменопула? // ВИД. 1985.

Т. 17. С. 297—308.

30Такое предположение высказано в статье: Canivet Р., Oikonomides N. (Jean Argyropoulos) La comédie de Katablattas: Infective byzantine du XVe siècle // Δίπτυχα. 1982—1983. Τ. 3. Ρ. 11.

происходит тогда, когда писатель, владеющий классическим языком, но желающий сделать свое произведение доступным более широкой массе, приближает его язык к народному. Это случаи, которые Х.-Г. Бек характеризует как «направление сверху вниз» 2. Ему противопоставляется «направление снизу вверх», подразумевающее случаи, когда писатель решается входить в литературу с произведением, написанным на народном языке (для XIII—XV вв. такие случаи уже довольно обычны). В этот период к двум названным случаям добавляется третий — когда, входя в литературу с нелитературным языком, писатель старается обогатить свой язык, «повысить» его уровень привнесением в него элементов литературного языка. {314}

Случай движения «сверху вниз» представлен романом «Каллимах и Хрисорроя», автор которого, принадлежавший к высшей знати, к самой императорской семье, приобщенный к классическому языку, оживляет язык своего сочинения привнесением живой народной струны. Эта языковая тенденция отнюдь не случайна — она тесно связана с процессом трансформации греческого романа, становящегося ведущим жанром византийской литературы XIII—XV вв.

«Каллимах и Хрисорроя» открывает качественно новую серию романов 3, называемых рыцарскими в отличие от любовно-приключенческих романов и эллинистической эпохи, и XII столетия. Несомненно, однако, что народноязычный, стихотворный рыцарский роман XIII— XIV вв. подготовлен всем развитием жанра в предшествующее время, т. е. в XII в. Действительно, лирический характер, и почти поэтическая форма первого из романов — «Исминия и Исмина» Евматия Макремволита — свидетельствовали об отклонении от традиционных норм произаческого жанра; роман «Роданфа и Досикл» Феодора Продрома был написан уже не прозой, а ямбическим триметром, представляя собой попытку сочетания поэзии с традициями риторической прозы (что делало роман искусственным и безжизненным); попытка дальнейшего преобразования жанра — в «Дросилле и Харикле» Никиты Евгениана, восстанавливающего в рамках поэтической формы лирическое направление, привносящего в роман демократизм, лирику народного толка; дальнейшее отклонение от архаической формы в «Аристандре и Каллитее» Константина Манасси, использовавшего уже не ямбический триметр, а пятнадцатисложный («политический») стих, приближало роман к народной поэзии 4.

В «Каллимахе и Хрисоррое» рассказывается о некоем царе варваров, имевшем трех сыновей, которым он велел отправиться в дальний путь для свершения героических подвигов. Оказавшись перед неприступной горой, юноши одолели ее по настоянию младшего брата. Спустя три месяца на их пути возникает замок, охраняемый чудовищами. Двое из братьев отступают перед опасностью, и лишь третий решает преодолеть высокую стену замка с помощью волшебного кольца, подаренного старшим братом. В одном из залов юный Каллимах обнаруживает подвешенную за волосы красавицу, которую, как выясняется позже, истязал дракон, стараясь склонить к супружеству. Каллимаху удается сразить спящего дракона. Воспылавшие любовью друг к другу Каллимах и Хрисорроя клянутся в супружеской верности перед изображенным на стене Эротом. Счастье, однако, продолжается недолго: некий царь, охотившийся в окрестностях их дворца, увидел Хрисоррою и был очарован ее красотой. На помощь ему приходит старуха-колдунья. Сопровождаемый ею и войском царь подступает к дворцу юных супругов. Откликаясь на голос старухи, звавшей на помощь, Каллимах покидает дворец. Будто бы благодарная за сочувствие, старуха дарит юноше золотое яблоко, оказавшееся смертоносным. Хрисоррою похищают. Вещий сон приводит братьев к распростертому на земле Каллимаху. С помощью того же яблока, обладавшего, как оказывается, и животворной силой, юношу возвращают к жизни. Поиски {315} Хрисоррои увенчались успехом: Каллимах и Хрисорроя встречаются в саду царя-похитителя. Их тайные свидания замечены евнухами, и влюбленных предают суду. Однако пламенные, исполненные любовной страсти речи молодых супругов трогают царя, и он велит казнить не их, а колдунью. Влюбленным дарованы свобода и возможность продолжать счастливую жизнь в своем сказочном замке.

Первый издатель «Каллимаха» С. Ламброс считал, что автором романа был выходец из народа, а само сочинение — переработка одной из греческих сказок, близкой по типу к сказкам о храбром Янисе. К. Крумбахер предполагал, что произведение представляет собой обработку

2Beck H.-G. Geschichte der byzantinischen Volksliteratur. München, 1971. S. 7.

3Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа (XIII—XIV вв.). Тбилиси, 1979.

4Подробнее о романе XII в. см.: Алексидзе А. Д. Литература XI—XII вв.// Культура Византии: Вторая половина VII—XII в. М., 1989. С. 204—209.

не одной, а нескольких сказок. Г. Мегас, исследовавший роман сравнительно с греческим фольклором, также пришел к выводу, что поэт изложил стихами греческую сказку, переосмысленную в духе любовного романа 5. По мнению Х.-Г. Бека, однако, в «Каллимахе» на первом плане не сказка, а древний мотив романа — поиски и возвращение возлюбленной: целью поэта было создание романа в сказочном обрамлении. В последнее время вопрос о жанровой природе «Каллимаха» был изучен путем анализа его структурыи морфологии 6 с применением «теории функций» В. Проппа 7. Структурный анализ выявил в основе «Каллимаха» модель волшебной сказки.

Но в схеме романа очевидны и отклонения от фольклорных законов, которые, как выяснилось, соответствуют тем пассажам, в которых автор старался придать героям черты, не свойственные сказочным героям (например, когда автор наделяет их большей самостоятельностью, заставляет отказаться от волшебных предметов, которыми героям сказки положено пользоваться), т. е. именно тем местам, где автор «Каллимаха» стремился переосмыслить сказку в духе романа.

Все то, что в «Каллимахе» не связано со сказкой, восходит в основном к эллинистиче- ско-византийскому любовному роману. Уже в прологе произведения дана концепция не сказки, а романа: радость и горе всегда перемешаны; слава, богатство, красота, любовь, отвага являются источником радости, хотя таят в себе угрозу несчастья, потери любимого человека. Любовь несет с собой блаженство, разлука полна горечи. Читателю поведают о сладостной горечи любовных мук.

«Сладостная горечь любовных мук» — понятие, восходящее к античной лирике и характерное для эллинистического романа. С романом связана не только идейная концепция «Каллимаха», но и большая часть риторического аксессуара (система тропов, фигур, серия экфрасисов). Вместе с риторикой и лексикой эллинистического романа в мир средневекового входят мифологические фигуры: Эрот, Афродита, Хариты, Нереиды.

Любопытно, что протагонист назван по имени («Каллимахос» — славный воин) лишь в 75-й строке поэмы, когда герой вдруг оказывается перед подвешенной за волосы Хрисорроей. Таким образом, наречение героя, как и в западном рыцарском романе, связано с осознанием им своей {316} личности, с поворотным моментом в его жизни. Герой перестает быть просто «третьим сыном царя», обретя красивое и значимое имя в тот миг, когда в его жизнь входит Хрисорроя 8.

Встреча героев при необычных для греческого романа обстоятельствах (девушка предстала перед героем совершенно нагой, во всем блеске своей юной красоты) придает их отношениям с самого начала чувственный оттенок. Византийский роман не только не ослабляет чувственный элемент эллинистического романа, но в некоторых случаях даже углубляет и обостряет его. Из романов XII в. это прежде всего характерно для романа Евматия Макремволита, одной из сцен которого навеяно описание Хрисоррои во время купания: «Кто в состоянии описать это волшебное, изумительное зрелище — переливающееся хрусталем тело Хрисоррои, благородство его линий, которому пребывание в ванне придало еще больше очарования и привлекательности» 9.

5Μέγας Γ. Καλλιμάχου και;` Χρυσορρόης ο;‛πόθεσις // Melanges Merlier. Athènes, 1956. Τ. 2. Σ. 167—

6Алексидзе А. Д. Каллимах и Хрисорроя: проблема жанра // XVI. Internationalen Byzantinistenkongress. Akten 11/3 (JÖB. Wien, 1982. Bd. 32/3).

7В тех или иных типах сказок существует определенное количество функций (т. е. действий), незыблемной является их последовательность (Пропп В. Я. Морфология сказки, изд. 2-е. М., 1969. С. 80).

8Новизна заключается в замалчивании имени героя до тех пор, пока он не станет достойным этого имени (Pауеп J. С. La littérature française dès origines à 1200. Р., 1970. Р. 161). Несомненно. запоздалое объявление имени героя может иметь символическое значение. В кельтском мифе наречение именем является признаком инициации и трансформации. У Кретьена де Tpуa имя Эниды произносится при Эреке в день свадьбы, когда она приобщается к новой жизни.

9Интересное свидетельство о понимании идеала античной красоты в реальной византийской действительности содержит анонимное «Житие св. Феофана», в котором описана процедура выбора невесты для царевича, будущего Льва VI, проводимая его матерью императрицей Евдокией в дворцовой бане. При этом поведение матери царевича описано как ординарный, привычный случай; создается впечатле-

ние, что речь идет о заведенном порядке (Hunger H. Die Schönheitkonkurenz in «Belthandros und

Страстность, чувственность героев сочетаются с их высокой чистотой, нравственной безупречностью. Автор «Каллимаха» старается соблюсти даже такой традиционный, обязательный для греческого романа принцип, как сохранение героиней целомудрия до официального бракосочетания. Но какая может быть свадьба, где можно найти священнослужителя в безлюдном, удаленном от всего мира замке дракона? Поэт находит выход из положения: жрецом будет сам Эрот, изображенный на дворцовой стене.

Любовь героев, как это обычно для греческих романов,— сильнейшая страсть, физическая и духовная. «Исполненная страсти привстала девушка. Окрыленный любовью юноша предстал перед ней. Языку не под силу описать, с какой страстью, с каким волнением в сердце, с каким упоением бросились они в объятия друг другу». Им ничего более не надо для счастья. Удаленные от всего света, они испытывают полное блаженство в прекрасном саду — типичном средневековом locus amoenus. Потеря друг друга — это конец, катастрофа. Ищущий возлюбленную Каллимах — это лишившийся рассудка от любви и отчаяния безумец, типичный обезумевший от страсти и потери возлюбленной рыцарь средневековой западной и восточной литературы (Ивэн, Флоримон, Ланселот, Тристан, Тариэл, Меджнун). «Он шел, плача и причитая, со стонами и вздохами, не рад был солнцу и свету дня».

«Каллимах и Хрисорроя» — поэма о любви, развивающая сформировавшуюся в греческом романе концепцию любви. На «Каллимаха» совершенно невозможно распространить рассуждение Б. Кнёса, касающееся {317} рыцарского романа XIII—XV вв.: «Новый дух особенно чувствуется в концепции любви, этого великого открытия средних веков, особенно Франции XII в.,— концепции, как сказал Густав Коэн, отмеченной печатью вечного, духовного, в чем проявляется ее западное происхождение» 10. Свет вечности и духовности, излучаемый любовью Каллимаха и Хрисоррои, совершенно независим от западного влияния.

Итак, «Каллимах и Хрисорроя» не сказка. Но это и не роман в смысле греческого лю- бовно-приключенческого повествования эллинистической эпохи и XII в. Это новый жанровый этап, в котором синтезируются элементы романа, сказки, героического эпоса.

Попытку автора «выкроить» сюжет романа из волшебной сказки Г. Мегас оценивает как задачу неестественную ввиду принципиального различия характера любви в романе (духовное явление) и в сказке (инстинкт, разбуженный красотой женщины) 11. С точки зрения истории литературы в «Каллимахе» следует усматривать, однако, нечто более важное, а именно желание автора, ощущающего кризис античного жанра, а также созревшие в его развитии в XII в. тенденции, трансформировать жанр с помощью народного литературного и языкового материала (явление, имеющее аналогии в мировой литературе, в частности в трансформации французского «античного романа» на почве бретонской фольклорной традиции).

В1853 г. Е. Мартини высказал предположение, что автор «Каллимаха» — представитель семьи Палеологов Андроник Дука (род. ок. 1261 г.). Гипотеза была основана на эпиграмме Мануила Фила (XIV в.), содержащей краткий пересказ одного из произведений Андроника, во многом сходного с «Каллимахом». Подробное сравнение эпиграммы с «Каллимахом» убеждает в том, что сходство здесь гораздо существеннее различий, которые сводятся, в сущности,

кразличиям двух рукописей: одной — XIV в. (по которой познакомился с романом Мануил Фил); другой — XV—XVI вв., они донесли до нас текст романа. Возражение, согласно которому Андроник — автор теологических сочинений — не мог создать произведения (романа), содержащего всего лишь единственное упоминание Бога, несостоятельно: как автор романа он

действовал в согласии с законами литературного жанра, исключающими участие в действии христианского бога 12.

Вгреческом любовном романе большая часть приключений героев совершается на чужбине, вдали от родной земли. Герои должны как можно раньше покинуть родной край, куда они возвратятся к концу повествования, преодолев все препятствия и соблазны. В отличие

Chrysantza» und die Brautschau am byzantinischen Kaiserhof // Byz. 1965. Т. XXXV. S. 153).

10Knös В. Ľhistoire de la littérature néogrecque. Stockholm, 1962. Р. 106.

11Вопрос о соотношении в истории литератур сказки и романа далеко не однозначен. По мнению В. Проппа, здесь ассимилируются и скрещиваются целые жанры, создаются очень сложные конгломераты, в которые составные части входят как эпизоды. Таково же строение некоторых рыцарских романов, которые сами, вероятно, восходят к сказке. Подобное сравнительное изучение — дело будущего (Пропп В. Я. Указ. соч. С. 90.).

12Подробнее об авторе см.: Алексидзе А. Д. Мир греческого рыцарского романа. С. 82 и сл.

от греческих любовных романов, как античных, так и византийских, где юноша и девушка отправляются в путь вместе, в рыцарских романах на путь приключений становится только юноша, рыцарь. Если в «Каллимахе» причиной, заставившей героя покинуть родину, было желание отца узнать о подвигах сы-{318}новей, в «Велтандре и Хрисанце» героя побуждает к бегству немилость царя к младшему сыну.

Велтандр — истинный рыцарь, «охотник и меткий стрелок», прекрасный лицом, стройный и храбрый, кудрявый и светловолосый, с красивыми глазами и беломраморной грудью. Горячая мольба брата не может поколебать его решения покинуть родной дом. В освещенной луной цветущей роще, сидя у родника, перебирает он струны кифары и поет свой грустный мирологий. Рыцаря настигают посланные отцом вельможи. Они призывают царевича вернуться во дворец, где его ожидают венец и царские почести. Юноша продолжает сидеть нем и недвижим. Только когда рассвет начинает окрашивать вершины гор и верхушки деревьев, герой встает, опоясывается мечом и, прощаясь, просит оставить его в покое, если они не хотят сделать своих жен вдовами. Когда вельможи пытаются задержать Велтандра, он выхватывает меч и убивает десятерых из них. «Не на меня падет грех за это убийство,— говорит он,— убийцы вы сами».

Этот эпизод, как и последующий, где Велтандр перебил банду разбойников, отмечен влиянием гиперболических сцен «Дигениса Акрита», т. е. связан с эпическим началом в «Велтандре». Совершенно иным — рыцарем западного типа — предстает герой в сцене встречи с царем Антиохии, когда, преклонив колена, он клянется быть ему верным вассалом, а затем демонстрирует свою ловкость в соколиной охоте. Однако до встречи с царем Велтандр уже пережил главное из своих приключений: он уже побывал в сказочном дворце Эрота.

Античный мотив любви, вспыхнувшей по воле Эрота,— общее место в греческих и западных любовных романах. Наметившийся было в романе Евматия Макремволита мотив постепенного созревания чувства в византийском любовном романе не находит дальнейшего развития. Рыцарский роман возвращается к более элементарному, фольклорному варианту возникновения чувства по внушению Эрота, соответствующему в сказке так называемому «осознанию недостачи». Грозному и могущественному Эроту Велтандр подчиняется без колебаний, прежде чем увидит свою возлюбленную. Новые эмоции герой начинает выражать после смотрин девушек, устроенных по воле Эрота, когда юноша останавливает свой выбор на прекрасной Хрисанце.

Следующая встреча Велтандра с Хрисанцей происходит уже в реальном мире — во дворце царя Антиохии. Увидев Велтандра, она сразу узнает в нем судью конкурса красоты во дворце любви. Услышав имя юноши, она мгновенно проникается страстью. Два года и два месяца влюбленные будут испытывать тайное томление. Из окна Велтандр видит прогуливающуюся в дворцовом саду Хрисанцу; она со стоном произносит его имя и проливает потоки слез. Не в силах сдержать себя, он выпрыгивает из окна. Встретившись, влюбленные теряют сознание. «Лишь свершив то, что желали», они расстаются на рассвете. Здесь в многовековую этическую традицию греческого романа привносится нечто новое: сохранение целомудрия до бракосочетания являлось, как известно, неизменным нравственным принципом героинь всех любовных романов. Более того, в «Велтандре» акт христианского бракосочетания ставится ни во что и даже становится объектом шуток. Чтобы скрыть свою любовь, влюбленные разыгрывают фиктивное бракосочетание Велтандра со служанкой Федроказой, причем обряд совершает сам антиохийский патриарх. {319}

Свободное и непосредственное поведение героев не есть, однако, признак легкомыслия и вульгарности. Их духовное родство с героями более ранних греческих романов проявляется с особой силой в драматических сценах. Во время побега из Антиохии герои попадают в бурю, и Хрисанца решает, что Велтандр погиб. Она горько оплакивает возлюбленного, как оплакивают друг друга герои всех любовных романов, например Каллимах и Хрисорроя. Подобно героиням других романов, и Хрисанца решает покончить с собой, но едва она собралась сделать это, как вдруг (тоже мотив античного романа) слышит голос возлюбленного. Сцена, в которой влюбленные мечутся вдоль берегов разбушевавшейся реки, стремясь друг к другу, также навеяна античным мотивом.

Отчаяние влюбленных подчеркивается сентиментальной деталью: вместе с ними по берегам реки мечутся две горлицы, также потерявшие друг друга,— самка, сопровождающая Хрисанцу, и самец, сопровождающий Велтандра. В последних, полных драматизма сценах, где раскрывается вся полнота любви героев, высвечиваются человечность, сердечность, с которой