2.Противоречивость социальных идей п.Я.Чаадаева.

Первая половина XIX века это период зарождения программы социологического поиска. Реализация же этой программы происходила во второй половине XIX — начале XX веков. Выделим основных мыслителей того времени. Н.И.Надеждин (1804-1856) являлся одним из основоположников теоретической социологии в России, им введена в социальную мысль России идея историзма. П.И.Пестелю (1793-1826) принадлежит идея революцион­ного преобразования общества как способа его прогресса. Следует отметить и В.Н.Майкова (1823-1847), который первым четко заговорил о необходимости создания новой науки в России. В 1845 г. в первом томе журнала «Фин­ский Вестник» была напечатана его статья «Обществен­ные науки в России». Содержание данной статьи показы­вает, что идеи О.Конта оказали определенное влияние на В.Н.Майкова. При изложении своих мыслей он дает конкретную ссылку на четвертый том его основного труда (Cours de philosophie positive).

Не приняв контовский термин «социология», он в своей статье «Общественные науки в России» (1845) ста­вит задачу формирования новой «социальной филосо­фии», под которой им подразумевалась общественная наука о законах социальной жизни людей и народов. В этой статье было изложено его понимание социологии как новой позитивной науки и убедительно обоснована объективная необходимость ее появления в России.

Наиболее яркой фигурой начала XIX в. являлся Петр Яковлевич Чаадаев (1794- 1856). П.Я.Чаадаев, отрицая уп­рощенные идеи просветительского прогрессизма, пытался найти новые способы осмысления социальных фактов, опираясь при этом на единство истории человечества и ее законосообразный характер.

Большую известность П.Я.Чаадаев получил благодаря своим «Философским письмам». Они были написаны примерно в 1829-1831 гг. и в течение многих лет ходили по России в рукописном виде на французском языке, так как П.Я.Чаадаев предпочитал писать на французском. О точном количестве писем точно не известно, чаще всего речь идет о шести письмах.

Интересна история появления данного письма. Об этом П.Я.Чаадаев в своем письме к Л.М.Цынскому в 1837 г. написал следующее: «Я познакомился с госпожой Пано­вой в 1827 году в подмосковной деревне, где она и муж ее были мне соседями. Там я с ней видался часто, потому что в безлюдстве находил в этих свиданиях развлечение. На другой год, переселившись в Москву, куда и они переехали, продолжал с ней видеться. В это время госпо­дином Панов занял у меня 3000 руб., и около того же времени от жены его получил письмо, на которое ответил тем, которое напечатано в «Телескопе», но к ней не послал, потому что писал его довольно долго, а потом знакомство наше прекратилось».

Об истории издания данного «Письма» мы узнаем из другого письма, написанного П.Я.Чаадаевым 5 января 1837 г. своему брату Михаилу: «Издателю «Телескопа» попался как-то в руки перевод одного моего письма, шесть лет тому назад написанного и давно уже всем известного; он отдал его в цензуру; цензора, не знаю как, уговорил пропустить; потом отдал в печать, и тогда только уведомил меня, что печатает. Я сначала не хотел тому верит, но получив отпечатанный лист и видя в самой чрезвычайности этого случая как бы намек Провидения, дал свое согласие. Статья вышла без имени, но тот же час была мне приписана или лучше сказать узнана, и тот же час начался крик».

Император Николай 1, ознакомившись со статьей, был очень разгневан, и все, имеющие к «Письму» отношение, были жестко наказаны. Журнал тотчас был запрещен. А.В.Болдырев — старик, ректор Московского университе­та и цензор — был разжалован и отставлен. Н.И.Надеждин — издатель — сослан в Усть-Сысольск. П.Я.Чаадаева было приказано объявить сумасшедшим и обязать под­пиской ничего не писать. П.Я.Чаадаев был присужден к домашнему аресту. По назначению властей каждую суб­боту к нему приезжал доктор и полицеймейстер, они констатировали состояние его умственных способностей и делали донесение. В это время им была написана статья «Апология сумасшедшего» (1837). При жизни П.Я.Чаа­даева было издано только «Первое письмо».

В своем «Письме» он обратил внимание на роль рус­ского народа в истории человечества. По его словам, «одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только от­крываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием челове­ческого рода».

Описывая трагическую и безысходную картину .рос­сийской жизни, он пришел к выводу о внеисторичности русского народа, выпадении его из общечеловеческой ло­гики: «Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одино­кие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человечес­ких, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей: ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь.

Странное дело: даже в мире науки, обнимающем все, наша история ни к чему не примыкает, ничего не уясняет, ничего не доказывает. Если бы дикие орды, возмутившие мир, не прошли по стране, в которой мы живем, прежде чем устремиться на запад, нам едва ли была бы отведена страница во всемирной истории. Если бы мы не раскину­лись от Берингова пролива до Одера, нас ни заметили бы. Некогда великий человек захотел просветить нас, и для того, чтобы приохотить нас к образованию, он кинул нам плащ цивилизации; мы подняли плащ, но не дотронулись до просвещения. В другой раз, другой великий государь, приобщая нас к своему славному предназначению, провел нас победоносно с одного конца Европы на другой; вер­нувшись из этого триумфального шествия через про­свещеннейшие страны мира, мы принесли с собой лишь идеи и стремления, плодом которых было громадное не­счастье, враждебное всякому истинному прогрессу. И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных по­колений, которые сумеют его понять; ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миро-порядке. Я не могу вдоволь надивиться этой необычайной пустоте и обособленности нашего социального существо­вания. Разумеется, в этом повинен отчасти неисповеди­мый рок, но, как и во всем, что совершается в нравствен­ном мире, здесь виноват отчасти и сам человек». П.Я.Чаадаев считал, что русский народ оказался в стороне от «всемирного движения человечества».

В дальнейшем взгляды П.Я.Чаадаева более оптимис­тичны. В своих последних работах он уже неоднократно говорил, что России предстоит великое будущее, а для этого необходимо только сделать правильный социаль­ный выбор, поняв особенности России. А сформулиро­ванная П.Я.Чаадаевым мысль — «...у меня есть убежде­ние, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество», — на долгие годы стала программой для всех последующих как философских, так и социологических поисков в Рос­сии.

Необходимо отметить, что социально-политические взгляды П.Я.Чаадаева противоречивы. Он выступал про­тив славянофилов, считая, что их теории являются по­пыткой оправдания застоя и патриархальной отсталости. В написанной в 1837 г. статье «Апология сумасшедшего» о славянофилах он писал следующее: «Но вот является новая школа. Больше не нужно Запада, надо разрушить создание Петра Великого, надо снова уйти в пустыню. Забыв о том, что сделал для нас Запад, не зная благодар­ности к великому человеку, который нас цивилизовал, и к Европе, которая нас обучила, они отвергают и Европу, и великого человека, и в пылу увлечения этот новоиспе­ченный патриотизм уже спешит провозгласить нас люби­мыми детьми Востока...

...Но кто серьезно любит свою родину, того не может не огорчать глубоко это отступничество наших наиболее передовых умов от всего, чему мы обязаны нашей славой, нашим величием: и, я думаю, дело честного гражданина — стараться по мере сил оценить это необычайное явле­ние».

В то же время он не поддерживал и революционные методы борьбы против крепостничества и самодержавия. Установление «социального идеала», по его мнению, было связано с победой «истинного христианства» и еди­ной церкви. Он писал: «В христианском мире все необхо­димо должно способствовать — и действительно способ­ствует — установлению совершенного строя на земле...». Он считал также, что католицизм был прогрессивным явлением в истории и только благодаря ему в Западной Европе было уничтожено рабство.

Такие взгляды, естественно, мешали П.Я.Чаадаеву принять идеи славянофилов, несмотря на то, что в их обществе он провел свои последние годы. Славянофилы осуждали европейскую цивилизацию за то, что она «была в корень извращена папством и католической церковью и что нужно искать другую цивилизацию, более совершен­ную и более чистую с скрытыми, но плодотворными зачатками, заложенными и до сих пор еще существующи­ми в недрах восточной церкви и славянской народности.

Враждебные католицизму, враждебные Европе, ее идеям, ее нравам, ее установлениям, они приписывают все не­счастья, от которых страдает Россия, чуждым элементам, неблагоразумно ею поглощенным, и основывают спасе­ние отечества на логическом развитии славянской народ­ности и восточной церкви».

А.И.Герцен высоко оценил «Письмо» П.Я.Чаадаева. Он писал: «Письмо Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли то сигнал, зов на помощь; весть об утре или о том, что его не будет, — все равно, надобно было проснуться. Что, кажет­ся, значат два, три листа, помещенных в ежемесячном обозрении? А между тем такова сила речи сказанной, такова мощь слова в стране, молчащей и не привыкнувшей к независимому говору, что «Письмо» Чаадаева по­трясло всю мыслящую Россию».

О том, какое впечатление произвело «Письмо» на А.И.Герцена, видно из следующих его слов: «От каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди. долго думав­шие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда... Читаю далее — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинитель­ным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце. Я раза два останавливался, чтобы отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам и потом снова читал и читал. И это напечатано по-русски неизвестным авто­ром... Я боялся, не сошел ли я с ума».

Огромное влияние оказало «Письмо» на население России. «Долго оторванная от народа часть России, — как отмечал далее А.И.Герцен, — прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим в замену игом. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали: наконец, при­шел человек, который по-своему сказал что. Он сказал только про боль, светлого ничего нет в его словах, да нет ничего и во взгляде. «Письмо» Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России; она имела право на него; разве эта среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?

Разумеется, такой голос должен был вызвать против себя оппозицию, или он был бы совершенно прав, гово­ря, что прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет, что это «пробел разумения. грозный урок, данный народам, — до чего отчуждение и рабство могут довести». Это было покаяние и обвинение... Но оно и не прошло так: на минуту все, даже сонные и забитые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса. Все были изумлены, большинство оскорблено, человек десять громко и горячо рукоплескали автору».

В острых идейных спорах, вызванных «Письмом», от­тачивались и складывались позиции западников и славя­нофилов в России. И западников, и славянофилов трево­жила одна проблема — судьба России. У этих направле­ний была одна логика, один метод, одни и те же заслуги и слабости. Расхождения между ними имели место при определении, что понимать под социальным развитием и каким образом оно должно происходить. Так, западники стояли за насильственное внедрение общечеловеческих социальных форм, а славянофилы выступали за естест­венный процесс эволюции культуры, происходящей бла­годаря духовному самоопределению народа в тесной связи с национальными ценностями и традициями.