statya2008BARG

дующей – сверхсоциальной – формы материи, которая в целом была бы миниатюрнее социума, но имела бы элементы, превосходящие человека не только по сложности, но и по размерам. В действительно конвергентно развивающейся природе этому соответствует, например, морфофизиологический прогресс, ведущий неуклонно уменьшающуюся часть организмов от «амебы» к человеку. Социального аналога ему нет, люди остаются людьми независимо от места, которое их сообщества занимают в пирамиде неравенства, и в принципе могут быстро и в любом направлении менять свое положение в ней. Сегодня у ее вершины находятся информациональные, по М.Кастельсу (12), сообщества постиндустриального типа, связанные в глобальную сеть, которая препятствует присоединению к ней сообществ из основания этой пирамиды. Однако у ее вершины производится и используется все бо льшая часть энергии и других материальных ресурсов общества. В этом отношении тенденция не конвергентного развития выражена у ее вершины сильнее, чем у ее основания, и социальная «пирамида энергии» оказывается перевернутой по сравнению с ее конвергентным биологическим аналогом. Это – надежное свидетельство не конвергентного характера социального прогресса.

Известная нам область мирового процесса включает, таким образом, отрезок его предполагаемой не конвергентной части, которому в выделенном на схеме прямоугольнике соответствует фрагмент верхней половины фигуры «песочных часов». Эта область репрезентативна не только формально, но и по существу. В ней возникает универсальная форма материи – человек, аккумулирующий основное содержание предшествующих ему форм природы и обладающий универсальной материальной активностью в виде способности к труду, появляется универсальная противоположность материи – сознание, что радикально меняет способ и характер ступеней дальнейшего развития объективной реальности. Радикальность состоит в том, что социальный прогресс, встречая множество относительных пределов, не имеет абсолютного, в принципе непреодолимого человеком предела в силу 1) неограниченности «снизу» предмета труда – конвергентно организованной природы, 2) универсальности самого труда, позволяющей преобразовывать в принципе любые (включая и социальные) материальные структуры, и 3) способности сознания со временем отразить законы любой из них. Поэтому человечество не может породить сверхсоциальную форму материи (подобно тому, как живое порождает человека), хотя и может погибнуть, не сумев вовремя преодолеть одного из относительных пределов своего развития, и ступени не конвергентной эры мирового процесса должны соответствовать ступеням развития социальной формы материи, которая должна определять состояния остальных ее форм в отличие от того, какими были бы эти их со-

стояния без человека. Неконвергентную эру II на этом основании можно назвать эрой Человека, а эру I – эрой Природы.

Какими были бы эти их состояния? По данным современных космологии, астрофизики, геологии известные общие формы природы (от биологической до физической), предоставленные самим себе, в перспективе обречены на деградацию и разрушение. Это гарантируют закономерности естественной эволюции тех комплексов, в условиях которых они усложняются и порождают друг друга. Такими комплексами выступают Метагалактика, звездно-планетные системы, планеты земного типа. В этом свете первой стороной необходимости эры Человека является сохранение основных результатов конвергентного усложнения природы. Ее другой стороной выступает реализация возможностей, которые не переходят в действительность в отсутствии человека. Это, во-первых, собственно социальные возможности совершенствования общественного строя, свободного и всестороннего развития самого человека. Во-вторых, возможности систем, которые непосредственно не включены в человека и выступают искусственными элементами его внешней среды – «второй природой». В-третьих, возможности «органотворчества» – преобразования организма человека, его природных основ – физической, химической, биологической и других, еще не открытых.

Две эти стороны необходимости эры Человека связаны так, что сохранение основных результатов конвергентного усложнения природы до человека требует не любого, а определенного сочетания и порядка реализации возможностей, которые переходят в действительность лишь при его участии. И наоборот, в долгой перспективе возможно только то, что совместимо с этими результатами. Частичное невыполнение данного условия является причиной антропогенных экологических кризисов, объективно выражающих два обстоятельства: сквозной характер необходимости развития материи, объединяющей оба его мегаэтапа, и то, что второй из них требует не просто наличия сознания, но все в большей степени – научной мысли, способной находить содержание, сочетания и порядок реализации возможностей дальнейшего развития.

В отношении первого мегаэтапа эта сквозная необходимость предопределяет такую последовательность ступеней развития природы, которая направлена на появление социальной формы материи, и служит всеобщим основанием космологического и других вариантов антропного принципа. В отношении эры Человека данная необходимость имеет характер не абсолютной гарантии неограниченного развития любой конкретной цивилизации, а, скорее, «задания» или императива, следуя которому общество могло бы, преобразуя все более широкие и глубокие области своего природного основания, развиваться и создавать последовательность дальнейших ступеней мирового процесса. Последовательность

предопределена в том отношении, что серьезные отступления от нее обрывают жизнь допускающей их цивилизации, смыслом существования которой оказывается ее реализация.

Ступенями эры Природы являются, строго говоря, не сами по себе основные формы материи, а состояния объективной реальности в целом, соответствующие в каждый момент наиболее сложной из них. Так, ее «химическая» ступень – состояние всей природы в период от возникновения химической формы материи до появления жизни. Дальше следует его «биологическая» ступень. Ступени эры Человека отличаются тем, что социальная форма материи остается на всех них наиболее сложной. Поэтому аналогами основных форм материи, возникающих в развитии природы, в эру Человека выступают крупные ступени развития самого общества. Вопрос о критериях и социальном содержании таких ступеней практически не разработан, исключая формальное разделение цивилизаций на типы в зависимости от масштабов освоенных ими астрономических систем (13). Вероятно, эти ступени крупнее известных обществен- но-экономических формаций, являющихся, возможно, подразделениями первой из них. Однако очевидно, что они (ступени) отчасти определяются «пакетами» природных возможностей, которые, согласно названному императиву, должны быть реализованы человеком для предотвращения глобальных антропогенных, а впоследствии и естественных экологических катастроф, затрагивающих содержание основных результатов самостоятельного развития природы. Не исключено, что одни ступени отделены от других преддвериями таких катастроф.

Итак, конкретно-всеобщее как закон развития материи заключается в изначально необходимой последовательности ступеней двух типов – конвергентного и бесконвергентного. Конвергентная эволюция природы всеми своими ступенями необходимо направлена к появлению социально-

го – только так субстанция не теряет способности к бесконечному развитию. Не случаен также дальнейший порядок ступеней совместного развития общества и природы без конвергенции.

Рассмотренные принципы отличает значительная, хотя и относительная, независимость от состояния частной теории, касающейся организации или эволюции отдельной природной системы. Так, если синтетическая теория эволюции (СТЭ) не считает биологическую эволюцию изначально и с необходимостью направленной на человека, – это не повод отказаться от принципа развития как единого мирового процесса, имеющего – это видно из сказанного выше – гораздо более широкие и прямо не зависящие от СТЭ основания. Более того, случайности, которые – в духе СТЭ – определили, кажется, фактическую направленность эволюции, вполне можно посчитать проявлениями присущей мировому

процессу всеобщей необходимости. Какое отношение эти принципы имеют к определению сущности живой материи?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, коснемся различия ее абстрактных и конкретных определений, выражаемых абстрактными или конкретными понятиями. Абстрактное понятие отражает какой-то признак в «чистом виде» и, отождествляя с ним предмет, делает его (предмет) «признакоподобным». Конкретное понятие отражает признак в единстве с его предметом-носителем, делая «предметоподобным» признак (14). Отождествить предмет с признаком и признак с предметом – не симметричные операции. «Предметоподобность» признака предпола-

гает знание того, почему он присущ именно данному предмету. «Призна-

коподобность» предмета – лишь констатацию наличия у него определенного признака.

Очевидные признаки живого – целесообразность, самосохранение –

давно входят в его определения. Живые существа, по Аристотелю, способны действовать сами себе на пользу. Согласно Канту, «...органический продукт природы – это такой, в котором все есть цель и в то же время средство» (15). У Гегеля «жизнь есть там, где… причина и действие, цель и средство, субъективность и объективность… суть одно и то же.… Жизнь есть средство, но не для чего-то другого, а для своего понятия» (16). В определении Энгельса самосохранение живого состоит в том, что если у мертвых тел взаимодействие со средой ведет к тому, что они перестают быть тем, чем были, то у живого оно является внутренне прирожденным белковым телам условием существования, самосовершающимся, а не навязанным извне, как неживому, процессом (17).

Формальную конкретность понятий живого обеспечивает у Аристотеля «душа», которая отличает живые предметы от неживых, у Гегеля – то, что в живых существах «овеществлена» та часть содержания абсолютной идеи, которая входит в «Учение о понятии» и остается неовеществленной неживым предметами. Однако их понятия живого подобны известной «усыпительной силе морфия», тавтологичны и потому квазиконкретны. Целесообразность не привязана в них к таким отличиям живого от неживого, которые установлены независимо от нее и выражены не включающими ее понятиями, что является естественным условием придания ей «предметоподобности». В негативной форме – как невыполнимое – это условие фигурирует в подходе Канта: «…мы не можем… узнать и тем более объяснить организмы и их внутреннюю возможность, исходя только из механических принципов природы» (18). Если же отбросить это физическое (механическое) основоположение, «не останется никакого опыта вообще» и, следовательно, живого как объектов природы (19), однако «мы не можем… соединить оба принципа [механизма и телеологии] в объяснении одного и того же порождения природы» (20).

Данному условию, как обязательному, следовал Энгельс, когда ввел в

определение жизни указание на установленное химией XIX в. отличие, которое выражено независимыми от понятий самосохранения, целесообразности и т.д. понятиями белковых или протеиновых тел.

Отмечая ограниченность своей дефиниции, Энгельс не коснулся проблем, которые неизбежны в ходе выработки конкретного определения живого. Это, во-первых, проблема отождествления признака, лежащего в основе имеющихся абстрактных определений, со свойствами предмета, объяснение которых имеет независимые от этого признака способ и терминологию, и, во-вторых, проблема отождествления данного предмета с тем, который может быть уподоблен признаку абстрактного определения. Пока эти проблемы не решены принципиально, теоретическая граница между живым и неживым остается, так сказать, необорудованной и прозрачной. Их смысл можно пояснить «модельными» вопросами. Например, является ли элементарная открытая каталитическая система (21) «тождеством цели и средств»? Является ли «самосохранением» катализируемая в ней химическая реакция? Является ли такая система живой?

Каталитическая система является открытой и способна к самоорганизации. Она сохраняется, только пока идет инициируемая в ней химическая реакция, энергия которой производит работу по поддержанию ее структуры. Эта же реакция периодически производит работу, изменяющую каталитический субстрат, и выступает фактором отбора оплачиваемых ею изменений, который ею же направлен в сторону повышения каталитической активности этого субстрата. Нет логических противопоказаний тому, чтобы считать эти черты каталитических систем независимыми эквивалентами смыслов «самосохранения» или «тождества цели и средств». Однако они (черты) присущи не только белковым, но и неорганическим системам, в которых катализатором может служить аквокомплекс иона металла или даже размытая кристаллическая решетка воды, т.е. явно не таким предметам, которые обычно отождествляются с «самосохранением» и «тождеством…» в абстрактных понятиях живого. Если закрыть на это глаза, все каталитические системы с их чертами- эквивалентами нужно признать живыми. Если не закрывать, «самосохранение» и «тождество…» именно живого теряют в нашей модельной ситуации (которую пока не стоит усложнять поисками других черт) специфические эквиваленты и с ними – объяснение.

Поиск этих эквивалентов логически близок или является редукцией абстрактных пониманий живого. Ее инстанцией традиционно выступают более широкие – охватывающие и ряд неживых объектов – естественнонаучные теории, поскольку живое включает их (теорий) объекты: элементарные частицы, атомы, молекулы, реакционные системы… – поведение которых подчинено законам, которые отражают эти теории. Редукция

«самосохранения», «целесообразности» или «тождества цели и средств» встречает при этом два рода трудностей. Исторически первый род состоит в том, что в некоторых теориях, например классической механике, никакие их эквиваленты не выводятся как необходимые. В свете этого рода трудностей точным выглядит кантовское определение целесообразности как закономерности случайного – закономерности, которая требует особого регулятивного телеологического принципа для наших суждений об организмах (22). Эти трудности и ведут к поспешному в целом отношению к попыткам раскрыть феномен жизни с помощью физических законов как бесперспективным.

Трудности второго рода противоположны и недооценены. Они связаны с такими физическими и химическими теориями и их математическими моделями, которые обнаруживают, как необходимые, явные эквиваленты «целесообразности», «тождества цели и средств», «самосохранения», у столь широкого круга систем, что всю природу, кажется, следовало бы объявить живой. Эти теории (термодинамика неравновесных систем, теория эволюционного катализа и т.п.) и модели являются ядром синергетики, которая «устанавливает мостики между мертвой и живой природой, между целеподобностью поведения природных систем и разумностью человека. В мертвом ведется поиск… аналогов живого, элементов самодостраивания, нечто подобного интуиции и т.д. А в живом – поиск того, что обще ему с мертвым, что уже присутствует в неживой природе» (23). Где в таком случае расположена нижняя граница живого – нельзя быть живым только наполовину или на четверть? Каковы элементарные биологические объект, акт и система? И что такое биологическая целесообразность и самосохранение в отличие от того, что открывает и в неживом синергетика? Попытка раскрыть феномен жизни с помощью физических (в широком смысле) законов все еще остается, таким образом, незавершенной.

Можно ли вообще редуцировать присущие живому целесообразность, самосохранение и т.п. к какой-нибудь более широкой, чем биология, и самостоятельной по отношению к ней теории с выявлением и объяснением их специфики, которую пока упускает синергетическое мировидение? Предметом, к которому понятия самосохранения, целесообразности, единства «цели» и средств относятся безоговорочно, по определению, является субстанция, реальность, содержащая в себе все основания собственного существования и развития, и инстанцией такой редукции должна быть ее конкретно-всеобщая философская теория, а не сама по себе «общая» физика. Только эта теория способна не просто констатировать, но сделать более эффективным взаимодействие, обмен идеями и подходами биологии, химии и физики в исследовании биологической сущности.

Проблема сущности живого в последнее время не обсуждается так активно, как раньше. Тем более – философские принципы ее определения. Одной из последних работ этого направления была книга Г.А.Югая, и мы воспользуемся несколькими обоснованными им принципами, которым должно удовлетворять понятие биологической сущности (24), с на-

шими поправками на конкретно-всеобщий подход к их реализации.

Главный из них – принцип субстанции. Сущность любого объекта есть его внутреннее субстанциальное основание – то, что изнутри определяет его свойства, поведение, отношения с другими объектами. «Логическая идея “causa sui” должна занять центральное место при переходе биологии на истинно теоретический уровень… она является основным логическим критерием и… средством создания общей теории жизни» (25). Принцип субстанции естественно включает принцип единства субстрата и функции (движения).

Рассмотренный выше принцип организации объективной реальности как абсолютно самодостаточной системы выступает ключом к содержанию сущности любого объекта, поскольку каждая сущность является фрагментом этой системы, фрагментом мировой «паутины» горизонтальных и вертикальных отношений низшего и высшего. Именно такой фрагмент является внутренним основанием свойств живого, особенностей его поведения и отношений с другими объектами. Поэтому те из них, что могут быть выведены из специфики этого фрагмента, являются главными кандидатами на роль независимых эквивалентов признаков, которые давно фигурируют в абстрактных определениях живого. Его (фрагмента) субстрат является интегральным, включает химический и физический субстраты и находится с ними во внутренних «вертикальных» отношениях взаимопроникновения и тождества противоположностей, что соответствует принципу противоречия, которому, по Югаю, тоже должно удовлетворять определение биологической сущности. Ее главным внутренним противоречием является в этом свете ее противоречие сущности неживого, непосредственно – сущности включенной в живое разновидности химического субстрата.

Живое и включенное в него химическое выступают двумя целостностями, которые совпадают и неразделимы в пространственно-вре- менном отношении. Они изоморфны друг другу и находятся в отношениях взаимного полагания и отрицания. Химическая целостность живого, имея свою собственную, химическую сущность, отрицает этим его биологическую целостность и одновременно полагает ее своими субстратом и механизмами (от живого не останется ничего, если удалить все его атомы и молекулы вместе с их связями). Биологическая целостность живого имеет биологическую сущность и отрицает этим химическую сущность заключенной в нем химической целостности. Одновременно

она полагает эту химическую целостность тем, что придает ей черты, которых не могут иметь не включенные в живое химические системы, делает ее изоморфной себе «теневой системой» (26). Именно эти черты должны быть эквивалентами признаков, фиксируемых абстрактными понятиями живого, при условии их независимого от этих понятий определения. Такую возможность дает предложенный нами (27) принцип диалектического отрицания живым включенного в него наиболее развитого выражения химической сущности, конкретизирующий принцип противоречия.

Что происходит с химической системой, которая включается в живое и становится его теневой системой? Она сохраняет сущность и способ движения своей формы материи, продолжает следовать ее законам, остается ее разновидностью, но – как показано на схеме – становится

полнительная сложность (2) по отношению к сущности низшей формы материи? И чем это отношение отличается от отношения к ней тех прибавок сложности, которые присущи ряду эволюционных предшественников «низшего-накануне» (расположенные друг за другом прямоугольники, связанные пунктирной стрелкой)?

В содержании «низшего-накануне» химическая сущность достигает предела своего – в отсутствии живого – развития, что делает возможность живого реальной возможностью. Если в ряду его предшественников эта сущность получает все более полное и развернутое выражение, чему соответствуют их прибавления сложности, то отношение к ней прибавления (2) иное. С его появлением «низшее-накануне» преобразуется в теневую систему живого и возникает новая, биологическая сущ-

ность, являющаяся противоположностью и диалектическим отрицанием сущности ее химической предшественницы. На уровне химической целостности живого прибавление (2) выступает механизмом этого отрицания, которое имеет две стороны – положительную и негативную. Вопервых, прибавление «втягивает» предельно развитое выражение химической сущности (1) в живое, обеспечивает включение в него этого выражения и делает его предметом отрицания со стороны биологической сущности. Таким предметом не может быть химическая сущность вооб-

ще – вне какого-то определенного, особенного ее выражения. Тем самым это прибавление обеспечивает преемственность отрицания. Во-вторых, оно должно обеспечить также и его негативную сторону – быть меха-

низмом известного устранения, отмены, упразднения этого выражения, ограничивать его, обеспечивая этим подчинение живому включенного химического. Но ограничивать не возвращением химической сущности в одно из ее предшествующих состояний, а так, чтобы их тандем (теневая система) мог усложняться дальше, следуя эволюционным закономерностям химической формы материи и создавая основу эволюции высшего как интегрального целого (пунктирная стрелка справа).

Живое имеет интегральную сущность, которая включает свою противоположность – наиболее развитое (до включения) состояние сущности химической формы материи – и отрицает ее в себе, непосредственно отрицая это ее состояние через особые химические структуры и механизмы. Способом существования химической материи является химический субстратный синтез (28), и этому состоянию ее сущности соответствует

наиболее совершенный механизм химического синтеза – механизм про-

странственной редупликации включенных в живое открытых каталитических систем, на котором основано размножение клеток и организмов (29). Можно сказать, что размножение навязано живому включенной в него химической сущностью. Тогда прибавление (2) должно быть механизмами, способными сдерживать этот процесс, а функция именно и только биологического субстрата, или собственно жизнь – заключаться в таких взаимодействиях клеток и организмов, которые тормозят рост их численности и плотности их населения, оптимизируют эти показатели в условиях ограниченной по объему и ресурсам питания среды (30).

В этом свете «первой собственной целью» живого является его самосохранение в этой среде, в то время как «последняя собственная цель» заключенных в нем химических систем – синтез их субстрата со скоростью, ведущей их в ней к деградации и гибели. Первая «цель» снимает последнюю, которая в других условиях также соответствует абстракциям «самосохранения» или «самовоспроизведения». Последняя цель снимает, в свою очередь, соответствующие им в своих условиях цели (и, конечно, средства) открытых каталитических систем, отвечающие ступеням их развития к жизни и приращениям их фрагментов мировой субстанциальной паутины отношений низшего и высшего. Все они – «цели», фрагменты и приращения – вложены в интегральную сущность живого таким образом, что биология, разделы физики и химии, в

компетенцию которых они тоже входят, не определяют сами точного положения границы, разделяющей живое и неживое. Его определение является между тем принципиальным условием формирования понятийного ядра теоретической биологии, включая образы элементарных биологических объекта, акта и системы.

Эскизно их образы таковы. Элементарный биологический объект – простейший из объектов, способных к такому взаимодействию с ему по-

добными объектами, которое начинает сдерживать их размножение до того, как это сделала бы сама среда. Элементарный биологический акт является именно таким взаимодействием, и в общем случае он осуществляется не двумя, а – совместно – множеством объектов, зависящим от емкости среды, по отношению к которой должны быть оптимизированы их численность и плотность. Элементарная биологическая система – множество связанных этими взаимодействиями объектов, которое тождественно популяции. Возникновение этой триады и есть переход неживого в живое.

Определение биологической сущности должно следовать, далее,

принципу развития, диалектического совпадения его начала и ре-

зультата. Совпадение означает принципиальную (без детализации) предопределенность результата биологической эволюции ее началом, необходимую генеральную направленность эволюции. Всеобщий принцип (закон) развития, единого мирового процесса позволяет настаивать на том, что биологическая эволюция изначально и необходимо направлена к появлению социального и основана на усложнении части организмов.

Всеобщий принцип (закон) организации объективной реальности через соответствующее ему представление об «устройстве» биологической сущности заставляет предполагать следующее. Эта направленность должна выводиться, как следствие, из противоречия живого включенной

внего разновидности химических систем, из выражающей его (противоречие) функции биологического субстрата – отношений самоограничения размножения – и из каких-то снятых живым собственных «целей» этой их разновидности. Последнее важно тем, что прогрессивная направленность развития живого требует соответствующей эволюции химических систем организмов, претерпевающих морфофизиологическое усложнение, а она имеет свои, химические законы и «цели».

Примечательно, что выведение направленности эволюции из нашего понимания сущности живого, вероятно, решает одну из главных проблем современной эволюционной биологии – проблему теоретического объединения типологического, популяционного и биоценотического подходов к объяснению эволюции. Они различаются тем, что берут в качестве объекта или «единицы» эволюции – организм, популяцию или биоценоз, и подобны в том, что пока не находят в своей единице содержания, которое можно отождествить с внутренней для нее необходимостью морфофизиологического прогресса части организмов. Если эта необходимость – что следует из всеобщего принципа развития – коренится

всущности живого, которая является также основанием его организменного, популяционного и биоценотического уровней, она (необходимость) должна быть выражена своими разными сторонами в каждом из них. Выявление данных сторон и соответствующие им модификации названных