Аникст А.А. Шекспир. Ремесло драматурга

ры» и от «Кориолана» (в развитии трагизма у Шекспира была особая внутренняя эволюция), все же в целом римские трагедии принадлежат к другому виду драмы, чем хроники.

Здесь нет возможности в полной мере развить проблему эволюции исторической драмы у Шекспира от «Генри VI» до «Кориолана». Отсылаю читателя к соображениям, высказанным разными критиками1. Какова бы

я сейчас подхожу к пьесам Шекспира, существенна непосредственная основа их драматизма. Я думаю, что герой исторических драм Шекспира, будь то хроники или трагедии, не Англия, не Государство, не Время, а конкретные люди. Однако в хрониках личность еще предстает у Шекспира в своей целостности — уже не совсем такой, как в древнем эпосе, ибо ее окружают все сложности и противоречия сравнительно развитой государственности и феодальной общественности. Если фабула хроник не случайный довесок к абстрактным идеям, якобы развиваемым Шекспиром, то она говорит о странностях человеческой судьбы, непредвиденности успеха и поражения, о неукротимом желании людей побороться за свое счастье любыми средствами, в зависимости от того, есть ли у ни* нравственные устои или нет и — каковы эти устои.

Римские трагедии отличаются в этом отношении от хроник лишь в одном отношении. В первых больше выдвинуты на первый план отдельные личности. Они рас* крыты глубже и полнее. И главное — они сложнее по своим душевным качествам. В хрониках сложен механизм государства, раздираемого противоречивыми стремлениями, но в общем просты и ясны люди, живущие в нем, В римских трагедиях проще государственный механизм, яснее движущие пружины жизни общества, но бесконечно усложнились характеры главных действующих лиц, В хрониках более акцентировалась трагедия страны, раз*

505 Эмоциональное восприятие истории

дираемой непримиримыми противоречиями. В римских трагедиях на первом плане трагедия личности, и, пожалуй, нигде нет такого равновесия между трагедией народа и трагедией героя, как в «Кориолане».

Не отрицая нисколько возможности и даже необходимости философского осмысления различий между хрониками и трагедиями, я хочу здесь обратить внимание в первую очередь на те элементы сюжетов, которые важны для исторических пьес Шекспира с точки зрения драматической.

ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ ВОСПРИЯТИЕ ИСТОРИИ

События и характеры исторических драм Шекспира всегда подаются в определенной тональности. Ранние исторические драмы осенены духом трагедии. Но мы ошиблись бы, начав искать в трех частях «Генри VI», в «Ричарде III» и «Тите Андронике» трагического героя, подобного Гамлету или Макбету. В этих пьесах много персонажей, судьба которых трагична, в том смысле, что они переживают падение и гибель, но, за исключением «Ричарда III», пьесы в целом не представляют собой драматической истории одного человека. Отдельные судьбы составляют лишь часть трагедии всей нации, переживающей такие всеобщие бедствия, как война и междо* усобия. Даже в «Ричарде III», где действие изображает возвышение и гибель центрального персонажа, он не единственное трагическое лицо: достаточно вспомнить всех убитых им, чтобы убедиться в этом.

Ранние исторические драмы Шекспира — трагедий широкого национального масштаба. Их художественное значение незаслуженно принижалось критикой, признававшей трагедиями только произведения, изображающие страдания одной значительной личности (или парных героев, как Антоний и Клеопатра), чей душевный мир глубоко и разносторонне раскрыт в ходе действия. Все средства риторики и поэзии применены Шекспиром в этих пьесах для того, чтобы создать атмосферу ужаса, бедствий, страданий не одной только личности, а государства в целом. Громоподобные речи, проклятия, жалобы.

507 Эмоциональное восприятие истории

же требует, чтобы они подчинялись ему, как монарху. Наибольшее неповиновение проявляет победитель мятежников Хотспер, отказывающийся отдать королю взятых им пленников. По феодальным законам пленников выкупали за большие деньги. Хотспер согласен передать их королю при условии, что тот выкупит из плена шурина Хотспера—Мортимера. Король не идет на уступки* и феодалы решают поднять восстание. Они распределяют, что каждому надлежит сделать для подготовки его.

Втечение трех сцен создана завязка большой государственной драмы, определились два борющихся лагеря, охарактеризованы главные участники конфликта и даже создан комический, фальстафовский фон для основной серьезной линии действия.

Вследующих сценах продолжается контрастное сопоставление принца и Хотспера. В двух сценах перед зрителем проходит веселое времяпрепровождение фальстафовской компании во главе с принцем, проделка над Фальстафом, которому дают ограбить проезжих купцов,

ппотом грабят его самого. А в это время Хотспер в своем замке готовится к восстанию: он одержим воинственностью, и его жена жалуется на то, что он совершенно пренебрегает ею.

Первая, мирная часть пьесы достигает кульминации в знаменитой сцене шуток и розыгрыша Фальстафа (11,4). Для исторической драмы это необыкновенная кульминация, ибо она имеет комическую тональность. Зритель попадает в царство беззаботного юмора, в котором все становится предметом для шуток. Принц пародирует воинственный пыл Хотспера: «Набьетон сутра душ до сотни шотландцев, моет руки перед завтраком и говорит жене: «Надоела мне эта безмятежная жизнь, я соскучился по настоящему делу». А она спрашивает: «Дорогой Гарри, сколько народу убил ты сегодня?» — «Напоите саврасого»,— говорит он, а спустя час отвечает: «Маловато, человек четырнадцать. Не о чем толковать» (II, 4, 115« БП). А дальше объектом пародии становится не более и не менее как сам король, когда принц и Фальстаф репетируют предстоящую встречу Генри IV и его наследника.

По-своему завершают мирный период заговорщики,

заранее деля земли, которые собираются завоевать. Если Фальстафиада закончилась каскадами смеха, то за встречей заговорщиков следует лирическая песня валлийки, жены Мортимера (III, 1).

Далее начинается перелом в поведении принца. Король делает ему выговор, принц заявляет о твердом намерении изменить образ жизни, а затем Генри IV отдает распоряжения о порядке наступления на мятежников.

Междоусобная война изображена в «Генри IV» совершенно иначе, чем в трилогии «Генри VI», особенно в третьей части. Там битва следовала за битвой, и в торжественном ритуале войны отмечался лишь переменный успех то Алой, то Белой Розы. В «Генри IV» полные мрачного напряжения эпизоды, происходящие поочередно в лагере короля и восставших лордов, перемежаются комическими фальстафовскими сценами. И так это происходит даже в кульминационный момент борьбы, когда в серию поединков вкраплены комические речи Фальстафа, четыре раза нарушающего величественное зрелище войны своим циничным балагурством.

Пьеса началась с противопоставления двух молодых героев, на протяжении ее все время сохранялся контраст этих двух центральных фигур, ни разу не встречавшихся до битвы при Шрусбери. Их поединок — кульминация второй, военной части драмы. Как известно, она заканчивается гибелью героя-рыцаря. Но Шекспир и тут не допускает единообразия тона. Принц произносит надгробное слово над трупом Хотспера, отдавая должное его мужеству:

В стране, где ты лежишь без жизни, Уже тебе нет равных средь живых.

(V, 4, 92. БП)

И тут же принц замечает лежащего на земле Фальстафа, который притворился мертвым. Принц импровизирует эпитафию и ему. Но когда Генри удаляется, Фальстаф встает, что, конечно, должно вызвать взрыв смеха публики. Мало того — толстый рыцарь взваливает труп Хотспера себе на спину и несет его как трофей, утверждая, что он убил вождя мятежников. Только после этой

509 Очеловечение истории

комической сцены происходит формальный финал пьесы, где подводятся итоги королевской победы над взбунтовавшимися баронами.

Если в серьезной линии действия противопоставлены друг другу принц и Хотспер, то, беря фабулу в целом, надо сказать, что она имеет три линии. Одну образует история Хотспера, и вся тональность здесь мужественногероическая. Полную противоположность представляет линия Фальстафа — все связанное с ним проникнуто комизмом. Среднюю линию образует история принца, фигура которого является изменчивой — из беспечного гуляки он превращается в героя, правда, не такого велеречивого, как Хотспер. Своеобразие каждой из этих фигур выявлено не только в действии, но и в стиле речи, что и придает различную тональность каждой из этих трех линий фабулы.

ОЧЕЛОВЕЧЕНИЕ ИСТОРИИ

очерченный характер. Они совершенно различны, чего не скажешь о персонажах ранних хроник Шекспира; движение их судеб все время открывает нам контрасты между ними. Наше ощущение полной жизненности происходящего определяется неодинаковостью центральных персонажей, различием нравственного облика этих фигур, разностильностью их языка.

История показана Шекспиром в разных аспектах: большим событиям сопутствует частная жизнь, отноше-

Этот метод останется достоянием всей зрелой драматургии Шекспира, вплоть до «Кориолана». С истории снимается мистический налет, она становится делом рук

511 Очеловечение истории

Слова Ричарда оказываются пророческими. В пьесах, где Болингброк изображен королем Генри IV, он действительно не знает покоя. Перед смертью он признается своему наследнику:

Бог ведает, какими, милый сын, Извилистыми темными путями Достал корону я, как весь мой век Она мне лоб заботой тяжелила.

(2Г1У, IV, 5, 184. БП)

Знает это принц Генри и до того, как отец рассказал ему о тяготах своего царствования. Когда он смотрит на корону, которая лежит у изголовья его умирающего отца, принц рассуждает:

Зачем корона Здесь на подушке и мешает спать,

Тревожа близостью своей больного? Лихая радость! Сладкая печаль! Родник бессонниц! Сколько раз ночами

оИз-за тебя томился он без сна!

Внасмешку ли вас рядом положили? Ты не ночной колпак на голове Храпящего простого человека. Владычество, твой ободок на лбу —

Как сталь кольчуги в жаркий летний полдень,

В которой можно заживо сгореть...

Став королем, Генри повторяет те же мысли:

О, скольких благ, Доступных каждому, лишен король!

(TV, IV, 1, 253)

Являются ли эти речи выражением личного мнения, находятся ли они в соответствии с характером говорящего? Что касается Генри, как он представлен в пьесе «Генри V», то здесь он обнаруживает благородство во всем поведении, и поэтому между его речью о заботах, связанных с властью, и поведением в пьесе нет противоречия. Но во второй части «Генри IV» принц, произнеся слова о тщете стремления к власти, тут же уносит корону, лежащую около отца. Ему бы следовало сокрушаться

Г) 512 Трагедии

о кончине короля, а он обеспокоен тем, чтобы поскорее утвердиться в качестве его наследника.

Штрих не мелкий и не случайный. В теории все знают, что положение короля связано с заботами. Но жажда власти и могущества сильнее всех доводов морали. Только один персонаж у Шекспира охотно бы отрекся от власти и стал бы мирным пастухом — Генри VI. Остальных пастушеская идиллия не привлекает. Даже Ричард II, испытавший столько душевных мук, страдает именно из-за того, что лишился всего, что сам же как будто склонен считать мишурой. На самом же деле трагедия для него в том, что он не может не быть королем. Свое человеческое достоинство он так до конца не в состоянии отделить от достоинства королевского.

Есть у Шекспира еще один апологет мирной жизни — мелкий дворянин, сквайр Айден. Появляясь перед зрителями, он излагает свой символ веры:

О, кто, живя в придворной суете, Таким покоем может наслаждаться? Отцовское наследье небольшое Дороже мне, чем государя власть. В чужом паденье не ищу я славы И не стараюсь накопить богатства. Довольствуюсь своим достатком я; Бедняк уходит сытым от меня.

(2Г1У, VI, 10, 18. ЕБ)

Айден с самого начала такой, а королю Лиру пришлось пройти через трагический жизненный опыт, прежде чем он усвоил эти простые истины. Но в том-то и дело, что Айден может появиться у Шекспира случайно, всего лишь на несколько мгновений. Ни сам он, ни его судьба для Шекспира не могут быть интересны, ибо здесь нет и не может быть никакой драмы.

Драматизм возникает, когда люди к чему-то стремят* ся, наталкиваются на препятствия, испытывают неудачи, страдают. Именно таких Шекспир и выбирает в герои своих драм. Наиболее яркое воплощение неуемного стремления превзойти всех — Генри Перси по прозванию Хотспер (Горячая Шпора). Вспомним смиренномудрого Айдена и сравним с ним Хотспера, который гордо восклицает:

513 Очеловечение истории

Поверите ли, для стяжанья славы Я, кажется, взобрался б на луну

И, не колеблясь, бросился б в пучину, Которой дна никто не достигал, Но только б быть единственным и первым. Я в жизни равенства не признаю.

( i n v . 1, 3, 201. БП)

Быть единственным и первым! Таково жизненное стремление многих шекспировских персонажей в серьезных драмах. У героев комедий другая забота, и там разве что Мальволио одержим жаждой возвышения. В исторических драмах и трагедиях это частый мотив. Более того — это движущая пружина действия почти всех хроник и трагедий. Шекспир с поразительной силой запечатлел в своих драмах мощные проявления ренессансного индивидуализма. Шекспиру известны многие старые и новые философские суждения о человеке, но его интересуют не обобщения, не отвлеченности, а реальные человеческие характеры. Его развитие как художника определялось степенью проникновения в глубинные духовные процессы личности.

Сказанное раньше о том, что некоторые пьесы Шекспира обнаруживают еще не завершенный процесс формирования метода изображения характеров, применим к ряду пьес исторического содержания. Но все же главное в них — это создание Шекспиром таких картин исторических событий, в которых на первом плане реальные люди. Всякие люди — хорошие, плохие, храбрые, трусливые, завистливые, самоотверженные. История перестает быть сводом фактов, летописью событий, становится трагедией, драмой, трагикомедией, комедией, — словом, перестает быть тайной и превращается в дело рук человеческих. От характеров, темперамента, воли людей события приобретают ту или иную эмоциональную окраску.

Конечно, самый предмет этих драм не может не наводить Tia мысли о движении судеб человечества, но у Шекспира нет особой философии истории, отделенной от обыкновенных человеческих стремлений. Современник Шекспира Уолтер Рали писал «Историю мира», другие писали истории человечества, истории отдельных стран.