4. О специфике понятий и терминов "психологического литературоведения" д.Н.Овсянико-Куликовского

В своих психологических анализах литературных произведений и особенностей психологии творчества писателей Овсянико-Кули­ковский использовал широкие, причем парные – "бинарные", как сейчас говорят, категории: экспериментальный и наблюдательный, субъективный и объективный методы и виды творчества, а также эгоцентрический и не-эгоцентрический типы творческой психологии, художники как таковые (Пушкин) и художники-моралисты (Толстой, Достоевский). Особенно важны в его методологии две первые пары "оппозиций". Их также критиковали и "изнутри" психологической школы, и с позиций социологической и эстетической критики.

А.Горнфельд видел здесь опасность некритического перенесения естественно-научных понятий в область гуманитарного знания и напоминал о неудачных попытках такого рода в прошлом, например в работе Э.Золя "Экспериментальный роман" (1879). Термин "экспериментальное творчество", – писал А.Горнфельд, – "кажется нам обреченным на повторное забвение. Нет и не может быть ни художественных опытов, ни экспериментального искусства; это неудачные и опасные термины; опасные, потому что наводят на ложные ассоциации, неудачные, потому что основаны на внешней аналогии процессов художественного творчества с практическими категориями логики". Эксперимент, с его точки зрения, "есть материальное воспроизведение действительности, а искусство имеет дело лишь с ее символами"; кроме того, "научная мысль пользуется опытом для построения и проверки своих обобщений", а Овсянико-Куликовский имеет в виду под опытом и "называет опытом именно эти самые обобщения"¹. В том, что Овсянико-Куликовский называл экспериментальным и наблюдательным искусством, А.Г.Горнфельд усматривал не противоположность типов искусства, а только разную меру, степень условности в том и другом.

Современная "эстетическая" критика, хотя бы в лице того же Ю.Манна, признавая "некоторую долю истины" в классификации Овсянико-Куликовского, отвергает ее из-за того, что она слишком обща и к тому же "не согласуется с реальным многообразием искусства" [1,13]. "Каждое произведение является одновременно результатом наблюдения и эксперимента и отделить одно от другого просто невозможно", – пишет Ю.Манн, в сущности повторяя оговорки самого Овсянико-Куликовского, и уточняет: "Любое жизнеподобное и достоверное описание персонажей есть постановка их в предполагаемые обстоятельства и, следовательно, "эксперимент". Любое самое невероятное построение фантазии, самая невероятная химера преобразуют внутренние или внешние впечатления и, следовательно, являются "наблюдением" [1, 13]. То же самое касается разграничения объективного и субъективного творчества: в любом есть то и другое (как будто ученик Потебни, столь глубоко понимавшего и объяснявшего данную проблему, этого не знал и не понимал). Причем довод Ю.Манна в этом случае весьма выразителен: тезис Овсянико-Куликовского, что образ Сальери у Пушкина создан "объективным" путем (т.е. не "от себя") по той причине, что сам Пушкин никогда и ни к кому не испытывал "профессиональной" зависти и по этой причине из своего личного опыта он в данном случае ничего не мог почерпнуть, опровергается следующим образом: "Будто Пушкину, как любому человеку, простому или гениальному, не дано было в зародыше пережить возможность самых разнообразных чувств, в том числе и не высоких и не светлых" [1, 14], т.е., имеется в виду, хотя и не говорится прямо, той же зависти. Но ведь это такое же умозрительное допущение, пожалуй, даже еще бóльшее допущение, чем то, из которого исходит Овсянико-Куликовский.

Ю.Манна не устраивают "бинарные оппозиции" Овсянико-Куликовского из-за того, что якобы не учитывают смешанных и переходных форм (хотя Овсянико-Куликовский всегда оговаривался, что они не только существуют, но что в чистом виде эти оппозиции вообще встречаются крайне редко). Характерно, что Ю.Манна эти категории не устраивают прежде всего из-за "преимущественно гносеологической (а не "формальной", не художественной, как, скажем, у Оскара Вальцеля) ориентации системы" [1, 16] Овсянико-Куликовского. Вот если бы уклон был "формальный" – тогда другое дело. В таких замечаниях лучше всего обнажается методологическая ориентация самого критика.

Конечно, Овсянико-Куликовский не избежал в конкретных анализах (например, произведений Толстого или Достоевского) схематизации и упрощений. Но, с другой стороны, эти понятия позволяли ему вскрывать действительно существующие различия в художественной системе разных художников; ведь нельзя же не видеть, что Пушкин и Тургенев и психологически, и художественно – совсем не то же, что Гоголь и Чехов.

Недаром Овсянико-Куликовский так упорно держался за эти свои "оппозиции". Он придавал им не столько общетеоретический, сколько методический смысл и сам написал об этом в своих "Воспоминаниях" так: "Несмотря на возражения авторитетных критиков [вероятно, он имел в виду прежде всего А.Горнфельда – С.С.], я продолжаю настаивать на методологической целесообразности этой идеи" [2, 343] (разграничения экспериментального и наблюдательного методов).

Главный упрек Овсянико-Куликовскому всегда сводился к "односторонности" его "психологического" анализа произведений искусства.

В книге о теоретической поэтике Потебни я уже говорил, что литературоведение всегда балансировало и балансирует между формально-эстетическим, социологическим и психологическим подходами к предмету исследования, тяготея к одному из этих полюсов, чаще всего к первым двум, почти никогда не достигая "равновесия" между ними и доходя до крайностей, выраженных, например, в 20-е годы ХХ в. в противостоянии между социологической и формальной школами¹.

"Одностороння", в принципе, любая методология в этом "треугольнике". Однако рамки "психологического" подхода Овсянико-Куликовского, определяемые его пониманием структуры личности и особенно её психологического "ядра", хотя и существенно уже, чем, скажем, в гораздо более универсальной методологии Потебни (где "психологическая" составляющая методологии составляет только часть общефилологической), но в то же время значительношире, чем другие разновидности психологического подхода, скажем, у того же Горнфельда, или у Выготского, или в "психопатологическом" литературоведении М.Нордау и его последователей, а также и в фрейдистском и юнгианском направлениях "психоаналитического" литературоведения.

Но когда в книге о Тургеневе или особенно в "Истории русской интеллигенции" Овсянико-Куликовский пытался сочетать "психологический" подход с культурно-историческим, его за это упрекали и упрекают в эклектизме. Тот же Ю.Манн пишет, например: "Черты культурно-исторической и психологической школ переплетаются здесь с социологизмом", – и оговаривается: "…впрочем, пока еще умеренным"[1, 19]; "в духе культурно-исторической школы Овсянико-Куликовский использует художественный материал для внелитературных целей, заставляет его отвечать на вопросы иного порядка – социологические, политические и т.д." [1, 17], – продолжает Ю.Манн, но, верный своему методу "оговорок", тут же смягчает упрек: "Надо уточнить, впрочем, что культурно-исторической методологии Овсянико-Куликовский придавал характерный для него психологический уклон" [1, 17]. Я уже обращал внимание на это выше, когда приводил пример его трактовки проблемы взаимосвязей Гоголя с "людьми 40-х годов", с социокультурной ситуацией и духовной жизнью той эпохи. Так что если можно говорить об эклектизме Овсянико-Куликовского, то это эклектизм очень осторожный, соблюдающий чувство меры и при любых сочетаниях с культурно-исторической и социологической методологией сохраняющий доминантный психологический угол зрения на предмет.

Я думаю, что есть эклектизм гораздо худший, например, в методологии "форсоцев" – "формалистов-социологов" 20-х годов, которая строилась на прямолинейном соединении формализма с вульгарным социологизмом; они форму, понимаемую в духе ОПОЯЗа, пытались объяснять социологически в духе Переверзева или Фриче.

Не менее эклектична, с моей точки зрения, методология Л.С.Выготского, который ту же по-опоязовски понимаемую форму объясняет психологически, выводя из формалистических "конструкций" и присоединяя к ним особую "эмоцию формы" (а дорогу к этому проложил, как уже говорилось выше, тот же Овсянико-Куликовский своей теорией лирики).

Впрочем, надо сказать, что сам Овсянико-Куликовский однажды проявил почти что безбрежный "эклектизм", но не как ученый, а как редактор и составительпятитомной "Истории русской литературы Х1Х века"¹.

Характерно, что все критики Овсянико-Куликовского неизменно отдают дань "тонкости и глубине" многих его разборов, анализов, психологических характеристик писателей, т.е. всему тому, что достигнуто не только благодаря талантуученого, но и сознательно выработанной и целенаправленно применяемой имметодологии, которая, конечно же, не может дать того, что хотели бы от нее приверженцы других методологий, но зато позволяет достигнуть хотя и в исследовании определенных объектов и с определенной точки зрения (т.е. в рамках именно данной методологии) таких результатов, которые на основе других методологий не достигаются. С учетом этого и следует оценивать эффективность "психологического литературоведения" Д.Н.Овсянико-Куликовского.

Вот примеры того, как критики Овсянико-Куликовского, оценивающие его работы с позиций своих методологий, вынуждены "отдавать ему должное".

А.Г.ГОРНФЕЛЬД: "Он не занимался ни оценкой современности, ни переоценкой прошлого; он не провозглашал приговора; он брал признанные, бесспорные литературные ценности и толковал их. Углубляясь в них, он углублял их; уясняя их значение, он увеличивал их значительность; он обогащал их смысл новым пониманием; эти прекрасные, беспредельно емкие, многообразные поэтические формы он освежал новым содержанием"¹.

Н.В.ОСЬМАКОВ: "Методология исследования, применяемая Овсянико-Куликовским… позволила дать оригинальную трактовку некоторых явлений литературы и общественной жизни. Заслуживают внимания его стремление раскрыть психологию процесса творчества, предложенное им разграничение видов творчества, определение художественных образов-типов, исследование эволюции типов "лишних людей" в течение полувека, преемственных связей между художественными характерами, а также его теоретическая разработка проблем лирики и пр… Значение литературоведческой деятельности Д.Н.Овся­нико-Куликовского, его вклад в литературоведческую науку состоит в том, что он расширил и дал более глубокое представление о шедеврах русской классики, установил взаимосвязь между отдельными писателями, их художественными творениями или, как он называл, общественно-психологическими типами и, наконец, в том, что он предпринял попытку широкого исследования литературного процесса в России Х1Х века"².

Ю. МАНН: "Его психологические характеристики многих русских писателей сохраняют живой интерес и по сей день. Он проницателен в выявлении сложных психологических состояний, в фиксировании противоречий. Например, у Гоголя… " [1, 11]; В раскрытии "психологического содержания образа, или, точнее, того психологического явления, которое представлено этим образом… тоже сказано много интересного и справедливого" [там же]; "Читатель… найдет в его работах огромное количество интересных и тонких разборов, выводов и замечаний" [1, 23].