Тень птицы

И точно — не пропал: Русь приняла его, бесстыжего греш­ника, с не меньшим радушием, чем спасающих души: корми­ла, поила, пускала ночевать, с восторгом слушала его.

Она уже твердо знала, что будет. Она спала одна, в коридо­ре, возле двери в спальню барышни, а Юшка уже отрубил ей: «Приду. Хоть зарежь, приду. А закричишь — дотла вас сожгу». Но что пуще всего лишало ее сил, так это сознание, что совер­шается нечто неминучее, что близко осуществление страшно­го сна ее, — в Сошках, про козла, — что, видно, на роду напи­сано ей погибать вместе с барышней. Уже все понимали теперь: по ночам вселяется в дом сам дьявол. Все понимали, что именно, помимо гроз и пожаров, с ума сводило барышню, что заставляло ее сладко и дико стонать во сне, а затем вскаки­вать с такими ужасными воплями, перед которыми ничто са­мые оглушительные удары грома. Она вопила: «Змий эдем­ский, иерусалимский душит мя!» А кто же этот змий, как не черт, не тот самый козел, что входит по ночам к женщинам и девушкам? И есть ли что-либо в мире более страшное, чем приходы его в темноте, в ненастные ночи с немолчными пере­катами грома и отблесками молний по черным иконам? Та страсть, та похоть, с которой шептал Наташке проходимец, была тоже нечеловеческая: как же можно было противиться ей? Думая о своем роковом, неминучем часе, сидя ночью на полу в коридоре, на своей попонке, и с бьющимся сердцем вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому малейшему треску и шороху в спящем доме, уже чувствовала она первые приступы той тяжкой болезни, что долго мучила ее впослед­ствии: внезапно возникал зуд в ее ступне, проходила по ней

И с этой осени она поблекла. Жизнь ее вошла в ту буднич­ную колею, из которой она уже не выходила до самого конца своего. Тетю Тоню свозили к мощам угодника в Воронеж.

до говорили мы о них, как долго еще держались бы! Не мог бы потомок рыцарей сказать, что за полвека почти исчезло с лица земли целое сословие, что столько нас выродилось, сошло с ума, наложило руки на себя, спилось, опустилось и просто потерялось где-то! Не мог бы он признаться, как признаюсь я, что не имеем мы ни даже малейшего точного представления о жизни не только предков наших, но и прадедов, что с каж­дым днем все труднее становится нам воображать даже то, что было полвека тому назад!