Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Такая разная любовь. Любимые произведения русских классиков
.pdf
II
В другой раз, будучи уже студентом, ехал я
по железной дороге на юг. Был май. На одной
из станций, кажется, между Белгородом и Харьковом, вышел я из вагона прогуляться по платформе.
На станционный садик, на платформу и на поле легла уже вечерняя тень; вокзал заслонял собою закат, но по самым верхним клубам дыма,
выходившего из паровоза и окрашенного в нежный розовый цвет, видно было, что солнце еще
не совсем спряталось.
Прохаживаясь по платформе, я заметил, что
большинство гулявших пассажиров ходило и стояло
только около одного вагона второго класса, и с таким выражением, как будто в этом вагоне сидел какой-нибудь знаменитый человек. Среди любопытных, которых я встретил около этого вагона, между
прочим, находился и мой спутник, артиллерийский
офицер, малый умный, теплый и симпатичный, как
все, с кем мы знакомимся в дороге случайно и не надолго.
— Что вы тут смотрите? — спросил я.
Он ничего не ответил и только указал мне глазами на одну женскую фигуру. Это была еще молодая девушка, лет 17—18, одетая в русский костюм,
с непокрытой головой и с мантилькой, небрежно наброшенной на одно плечо, не пассажирка,
а, должно быть, дочь или сестра начальника стан-
А.П. Чехов 241
ции. Она стояла около вагонного окна и разговаривала с какой-то пожилой пассажиркой. Прежде
чем я успел дать себе отчет в том, что я вижу, мною
вдруг овладело чувство, какое я испытал когда-то
в армянской деревне.
Девушка была замечательная красавица, и в этом
не сомневались ни я и ни те, кто вместе со мной смотрел на нее.
Если, как принято, описывать ее наружность
по частям, то действительно прекрасного у нее
были одни только белокурые, волнистые, густые
волосы, распущенные и перевязанные на голове
черной ленточкой, все же остальное было или
неправильно, или же очень обыкновенно. От особой ли манеры кокетничать, или от близорукости, глаза ее были прищурены, нос был нерешительно вздернут, рот мал, профиль слабо и вяло
очерчен, плечи узки не по летам, но тем не менее девушка производила впечатление настоящей красавицы, и, глядя на нее, я мог убедиться,
что русскому лицу для того, чтобы казаться прекрасным, нет надобности в строгой правильности черт, мало того, даже если бы девушке вместо
ее вздернутого носа поставили другой, правильный и пластически непогрешимый, как у армяночки, то, кажется, от этого лицо ее утеряло бы
всю свою прелесть.
Стоя у окна и разговаривая, девушка, пожимаясь от вечерней сырости, то и дело оглядывалась
242 ТАКАЯ РАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
А.П. Чехов 243
на нас, то подбоченивалась, то поднимала к голове руки, чтобы поправить волосы, говорила,
смеялась, изображала на своем лице то удивление, то ужас, и я не помню того мгновения, когда бы ее тело и лицо находились в покое. Весь
секрет и волшебство ее красоты заключались
именно в этих мелких, бесконечно изящных движениях, в улыбке, в игре лица, в быстрых взглядах
на нас, в сочетании тонкой грации этих движений с молодостью, свежестью, с чистотою души,
звучавшею в смехе и в голосе, и с тою слабостью,
которую мы так любим в детях, в птицах, в молодых оленях, в молодых деревьях.
Это была красота мотыльковая, к которой так
идут вальс, порханье по саду, смех, веселье и которая не вяжется с серьезной мыслью, печалью
и покоем; и, кажется, стоит только пробежать по
платформе хорошему ветру или пойти дождю,
чтобы хрупкое тело вдруг поблекло и капризная
красота осыпалась, как цветочная пыль.
— Тэк-с… — пробормотал со вздохом офицер,
когда мы после второго звонка направились
к своему вагону.
А что значило это «тэк-с», не берусь судить.
Быть может, ему было грустно и не хотелось
уходить от красавицы и весеннего вечера в душный вагон, или, быть может, ему, как и мне, было
безотчетно жаль и красавицы, и себя, и меня,
и всех пассажиров, которые вяло и нехотя брели
к своим вагонам. Проходя мимо станционного
окна, за которым около своего аппарата сидел
бледный рыжеволосый телеграфист с высокими
кудрями и полинявшим скуластым лицом, офицер вздохнул и сказал:
— Держу пари, что этот телеграфист влюблен
в ту хорошенькую. Жить среди поля под одной
крышей с этим воздушным созданием и не влюбиться — выше сил человеческих. А какое, мой друг,
несчастие, какая насмешка, быть сутулым, лохматым, сереньким, порядочным и неглупым и влюбиться в эту хорошенькую и глупенькую девочку,
которая на вас ноль внимания! Или еще хуже: представьте, что этот телеграфист влюблен и в то же
время женат и что жена у него такая же сутулая, лохматая и порядочная, как он сам… Пытка!
Около нашего вагона, облокотившись о загородку площадки, стоял кондуктор и глядел в ту сторону, где стояла красавица, и его испитое, обрюзглое, неприятно сытое, утомленное бессонными
ночами и вагонной качкой лицо выражало умиление и глубочайшую грусть, как будто в девушке он
видел свою молодость, счастье, свою трезвость, чистоту, жену, детей, как будто он каялся и чувствовал
всем своим существом, что девушка эта не его и что
до обыкновенного человеческого, пассажирского
счастья ему с его преждевременной старостью, неуклюжестью и жирным лицом также далеко, как до
неба.
244 ТАКАЯ РАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
Пробил третий звонок, раздались свистки
и поезд лениво тронулся. В наших окнах промелькнули сначала кондуктор, начальник станции, потом сад, красавица со своей чудной, детски-лукавой улыбкой…
Высунувшись наружу и глядя назад, я видел,
как она, проводив глазами поезд, прошлась по
платформе мимо окна, где сидел телеграфист,
поправила свои волосы и побежала в сад. Вокзал
уж не загораживал запада, поле было открыто, но
солнце уже село, и дым черными клубами стлался по зеленой бархатной озими. Было грустно
и в весеннем воздухе, и на темневшем небе,
и в вагоне.
Знакомый кондуктор вошел в вагон и стал зажигать свечи.
А.П. Чехов 245
ÒÎ ÁÛËÀ ÎÍÀ!
— Расскажите нам что-нибудь, Петр Иванович! — сказали девицы.
Полковник покрутил свой седой ус, крякнул
и начал:
«Это было в 1843 году, когда наш полк стоял под
Ченстоховом. А надо вам заметить, сударыни мои,
зима в том году стояла лютая, так что не проходило ни одного дня, чтобы часовые не отмораживали
себе носов или вьюга не засыпала бы снегом дорог.
Трескучий морозище как стал в конце октября, так
и продержался вплоть до самого апреля. В те поры,
надо вам заметить, я не выглядел таким старым,
прокопченным чубуком, как теперь, а был, можете
себе представить, молодец-молодцом, кровь с молоком, красавец-мужчина, одним словом. Франтил
я, как павлин, сорил деньгами направо и налево
и закручивал свои усы, как ни один прапорщик
в свете. Бывало, стоило мне только моргнуть глазом, звякнуть шпорой и крутнуть ус — и самая гордая красавица обращалась в послушного ягненка.
Жаден я был до женщин, как паук до мух, и если
бы, сударыни мои, я стал сейчас перечислять вам
полячек и жидовочек, которые в свое время висли
на моей шее, то, смею вас уверить, в математике не
хватило бы чисел… Прибавьте ко всему этому, что
я состоял полковым адъютантом, отлично танцевал мазурку и был женат на прехорошенькой жен-
щине, упокой господи ее душу. А какой я был сорванец, буйная головушка, вы и представить себе
не можете. Если в уезде случалась какая-нибудь
амурная кувырколлегия, если кто-нибудь вырывал
жиду пейсы или бил по мордасам шляхтича, то так
и знали, что это подпоручик Вывертов натворил.
В качестве адъютанта мне много приходилось
рыскать по уезду. То я ездил овес или сено покупать, то продавал жидам и панам бракованных лошадей, а чаще всего, сударыни мои, под видом
службы, скакал к панночкам на рандеву или к богатым помещикам поиграть в картишки… В ночь
под Рождество, как теперь помню, я ехал из Ченстохова в деревню Шевелки, куда послали меня по
служебным надобностям. Погода была, я вам доложу, нестерпимая… Мороз трещал и сердился, так
что даже лошади крякали, а я и мой возница в какие-нибудь полчаса обратились в две сосульки…
С морозом еще можно мириться, куда ни шло, но
представьте себе, на полдороге вдруг поднялась
метель. Белый саван закружился, завертелся, как
черт перед заутреней, ветер застонал, точно у него жену отняли, дорога исчезла… Не больше как
в десять минут меня, возницу и лошадей облепило снегом.
— Ваше благородие, мы с дороги сбились! —
говорит возница.
— Ах, черт возьми! Что же ты, болван, глядел?
Ну, поезжай прямо, авось, наткнемся на жилье!
248 ТАКАЯ РАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
Ну-с, ехали мы, ехали, кружились-кружились,
и этак к полночи наши кони уперлись в ворота
имения, как теперь помню, графа Боядловского,
богатого поляка. Поляки и жиды для меня все равно что хрен после обеда, но, надо правду сказать,
шляхта гостеприимный народ и нет горячей женщин, как панночки…
Нас впустили… Сам граф Боядловский жил в ту
пору в Париже, и нас принял его управляющий,
поляк Kазимир Хапцинский. Помню, не прошло
и часа, как я уже сидел во флигеле управляющего,
миндальничал с его женой, пил и играл в карты.
Выиграв пять червонцев и напившись, я попросился спать. За неимением места во флигеле, мне
отвели комнату в графских хоромах.
— Вы не боитесь привидений? — спросил управляющий, вводя меня в небольшую комнату,
прилегающую к громадной пустой зале, полной
холода и потемок.
— А разве тут есть привидения? — спросил
я, слушая, как глухое эхо повторяет мои слова
и шаги.
— Не знаю, — засмеялся поляк, — но мне кажется, что это место самое подходящее для привидений и нечистых духов.
Я хорошо заложил за галстук и был пьян, как
сорок тысяч сапожников, но, признаться, от таких
слов меня обдало холодком. Черт побери, лучше
сотня черкесов, чем одно привидение! Но делать
А.П. Чехов 249
было нечего, я разделся и лег… Моя свечка освещала стены еле-еле, а на стенах, можете себе представить, портреты предков, один страшнее другого, старинное оружие, охотничьи рога и прочая
фантасмагория… Тишина стояла, как в могиле,
только в соседней зале шуршали мыши и потрескивала рассохшаяся мебель. А за окном творилось
что-то адское… Ветер отпевал кого-то, деревья
гнулись с воем и плачем; какая-то чертовщинка,
должно быть, ставня, жалобно скрипела и стучала
по оконной раме. Прибавьте ко всему этому, что
у меня кружилась голова, а с головой и весь мир…
Kогда я закрывал глаза, мне казалось, что моя кровать носилась по всему пустому дому и играла
в чехарду с духами. Чтобы уменьшить свой страх,
я первым долгом потушил свечу, так как пустующие комнаты при свете гораздо страшней, чем
в потемках…»
Три девицы, слушавшие полковника, придвинулись поближе к рассказчику и уставились на
него неподвижными глазами.
«Ну-с, — продолжал полковник, — как я ни
старался уснуть, сон бежал от меня. То мне казалось, что воры лезут в окно, то слышался чей-то
шепот, то кто-то касался моего плеча — вообще
чудилась чертовщина, какая знакома всякому, кто
когда-нибудь находился в нервном напряжении.
Но, можете себе представить, среди чертовщины
и хаоса звуков я явственно различаю звук, похожий на шлепанье туфель. Прислушиваюсь — и что
250 ТАКАЯ РАЗНАЯ ЛЮБОВЬ
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]