Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сон смешного человека
.pdf
СОН СМЕШНОГО ЧЕЛОВЕКА
– Где не надо – тут, где не надо… где не надо… –
поддакивал улан.
Липочка почти задыхалась от волнения; она и сама
знала, что это нехорошо при Вельчанинове, и краснела,
но не могла совладать.
– Где не надо, вы слишком уж осторожны, слишком осторожны! – вырвалось у ней.
– Под кроватью… любовников ищет… под кроватью – где не надо… где не надо… – ужасно разгорячился вдруг и Митенька.
Но с Митенькой уже нечего было делать. Все кончилось, впрочем, приятно; последовало полное знакомство. Павла Павловича услали за кофеем и за бульоном.
Олимпиада Семеновна объяснила Вельчанинову, что
они едут теперь из О., где служит ее муж, на два месяца в их деревню, что это недалеко, от этой станции всего сорок верст, что у них там прекрасный дом и сад,
что к ним приедут гости, что у них есть и соседи, и если б
Алексей Иванович был так добр и захотел их посетить
«в их уединении», то она бы встретила его «как ангелахранителя», потому что она не может вспомнить без
ужасу, что бы было, если б… и так далее, и так далее, –
одним словом, «как ангела-хранителя…»
– И спасителя, и спасителя, – с жаром настаивал
улан.
Вельчанинов вежливо поблагодарил и ответил, что
он всегда готов, что он совершенно праздный и незанятой человек и что приглашение Олимпиады Семеновны ему слишком лестно. Затем тотчас же завел веселенький разговор, в который удачно вставил два или
201
Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ
три комплимента. Липочка покраснела от удовольствия и, только что воротился Павел Павлович, восторженно объявила ему, что Алексей Иванович так добр,
что принял ее приглашение прогостить у них в деревне весь месяц и обещался приехать через неделю. Павел Павлович улыбнулся потерянно и промолчал.
Олимпиада Семеновна вскинула на него плечиками и
возвела глаза к небу. Наконец, расстались: еще раз благодарность, опять «ангел-хранитель», опять «Митенька», и Павел Павлович увел наконец усаживать супругу
и улана в вагон. Вельчанинов закурил сигару и стал прохаживаться по галерее перед воксалом; он знал, что
Павел Павлович сейчас опять прибежит к нему поговорить до звонка. Так и случилось. Павел Павлович немедленно явился перед ним с тревожным вопросом в
глазах и во всей физиономии. Вельчанинов засмеялся:
«дружески» взял его за локоть и, притянув к ближайшей скамейке, сел и усадил его с собою рядом. Сам он
молчал; ему хотелось, чтоб заговорил Павел Павлович
первый.
– Так вы к нам-с? – пролепетал тот, совершенно
откровенно приступая к делу.
– Так я и знал! Не переменился нисколько! – расхохотался Вельчанинов. – Ну неужели же вы, – хлопнул он его опять по плечу, – неужели же вы хоть минуту могли подумать серьезно, что я в самом деле могу к
вам приехать в гости, да еще на месяц – ха-ха!
Павел Павлович весь так и встрепенулся.
– Так вы – не приедете-с! – вскричал он, нисколько
не скрывая своей радости.
202
СОН СМЕШНОГО ЧЕЛОВЕКА
– Не приеду, не приеду! – самодовольно смеялся
Вельчанинов. Впрочем, он и сам не понимал, почему
ему так уж особенно смешно, но чем дальше, тем ему
становилось смешнее.
– Неужели… неужели вы в самом деле говорите-с? –
И, сказав это, Павел Павлович даже привскочил с места, в трепетном ожидании.
– Да уж сказал, что не приеду, – ну чудак же вы человек!
– Как же мне… если так-с, как же сказать-то Олимпиаде Семеновне, когда вы через неделю не пожалуете,
а она будет ждать-с?
– Экая трудность! Скажите, что я ногу сломал или в
этом роде.
– Не поверят-с, – жалостным голоском протянул
Павел Павлович.
– И вам достанется? – все смеялся Вельчанинов. –
Но я замечаю, мой бедный друг, что вы-таки трепещете перед вашей прекрасной супругой, – а?
Павел Павлович попробовал улыбнуться, но не вышло. Что Вельчанинов отказывался приехать – это, конечно, было хорошо, но что он фамильярничает насчет
супруги – это было уже дурно. Павел Павлович покоробился; Вельчанинов это заметил. Между тем прозвонил уже второй звонок; в отдалении послышался тонкий голосок из вагона, тревожно вызывавший Павла
Павловича. Тот засуетился на месте, но не побежал на
призыв, видимо ожидая еще чего-то от Вельчанинова, – конечно, еще раз заверения, что он к ним не приедет.
203
Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ
– Как бывшая фамилия вашей супруги? – осведомился Вельчанинов, как бы не замечая совсем тревоги
Павла Павловича.
– У нашего благочинного взял-с, – ответил тот, в
смятении посматривая на вагоны и прислушиваясь.
– А, понимаю, за красоту.
Павел Павлович опять покоробился.
– А кто же у вас этот Митенька?
– А это так-с; дальний наш родственник один, то
есть мой-с, сын двоюродной моей сестры, покойницы-с,
Голубчиков-с, за порядки разжаловали, а теперь опять
произведен; мы его и экипировали… Несчастный молодой человек-с…
«Ну так-так, все в порядке; полная обстановка!» –
подумал Вельчанинов.
– Павел Павлович! – раздался опять отдаленный
призыв из вагона и уже с слишком раздражительной
ноткой в голосе,
– Пал Палыч! – послышался другой, сиплый, голос.
Павел Павлович опять засуетился и заметался, но
Вельчанинов крепко прихватил его за локоть и остановил.
– А хотите, я сейчас пойду и расскажу вашей супруге, как вы меня зарезать хотели, – а?
– Что вы, что вы-с! – испугался ужасно Павел Павлович. – Да боже вас сохрани-с.
– Павел Павлович! Павел Павлович! – послышались
опять голоса.
– Ну уж ступайте! – выпустил его наконец Вельчанинов, продолжая благодушно смеяться.
204
СОН СМЕШНОГО ЧЕЛОВЕКА
– Так не приедете-с? – чуть не в отчаянии в последний раз шептал Павел Павлович и даже руки сложил
перед ним, как в старину, ладошками.
– Да клянусь же вам, не приеду! Бегите, беда ведь
будет! И он размашисто протянул ему руку, – протянул и вздрогнул: Павел Павлович не взял руки, даже отдернул свою. Раздался третий звонок.
В одно мгновение произошло что-то странное с
обоими; оба точно преобразились. Что-то как бы дрогнуло и вдруг порвалось в Вельчанинове, еще только за
минуту так смеявшемся. Он крепко и яростно схватил
Павла Павловича за плечо.
– Уж если я, я протягиваю вам вот эту руку, – показал он ему ладонь своей левой руки, на которой явственно остался крупный шрам от пореза, – так уж
вы-то могли бы взять ее! – прошептал он дрожавшими
и побледневшими губами.
Павел Павлович тоже побледнел, и у него тоже губы
дрогнули. Какие-то конвульсии вдруг пробежали по
лицу его.
– А Лиза-то-с? – пролепетал он быстрым шепотом, – и вдруг запрыгали его губы, щеки и подбородок,
и слезы хлынули из глаз. Вельчанинов стоял перед ним
как столб.
– Павел Павлович! Павел Павлович! – вопили из вагона, точно там кого резали, – и вдруг раздался свисток.
Павел Павлович очнулся, всплеснул руками и бросился бежать сломя голову; поезд уже тронулся, но он
как-то успел уцепиться и вскочил-таки в свой вагон
на лету. Вельчанинов остался на станции и только к
205
Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ
вечеру отправился в дорогу, дождавшись нового поезда и по прежнему пути. Вправо, к уездной знакомке,
он не поехал, – слишком уж был не в духе. И как жалел потом!
Впервые напечатано в журнале «Заря», 1870,
январь–февраль. В отдельное издание 1871 г. Автор
внес мелкие стилистические поправки.
БОБОК
На этот раз помещаю «Записки одного лица». Это
не я; это совсем другое лицо. Я думаю, более не надо
никакого предисловия.
Семен Ардальонович третьего дня мне как раз:
– Да будешь ли ты, Иван Иваныч, когда-нибудь
трезв, скажи на милость?
Странное требование. Я не обижаюсь, я человек
робкий; но, однако же, вот меня и сумасшедшим сделали. Списал с меня живописец портрет из случайности: «Все-таки ты, говорит, литератор». Я дался, он и
выставил. Читаю: «Ступайте смотреть на это болезненное, близкое к помешательству лицо».
Оно пусть, но ведь как же, однако, так прямо в печати? В печати надо все благородное; идеалов надо, а тут…
Скажи по крайней мере косвенно, на то тебе слог.
Нет, он косвенно уже не хочет. Ныне юмор и хороший
слог исчезают и ругательства заместо остроты принимаются. Я не обижаюсь: не бог знает какой литератор,
чтобы с ума сойти. Написал повесть – не напечатали.
Написал фельетон – отказали. Этих фельетонов я много по разным редакциям носил, везде отказывали:
«Соли, говорят, у вас нет».
– Какой же тебе соли, – спрашиваю с насмешкою, – аттической?
Даже и не понимает. Перевожу больше книгопродавцам с французского. Пишу и объявления купцам:
«Редкость! Красненький, дескать, чай, с собственных
плантаций…» За панегирик его превосходительству по-
207
Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ
койному Петру Матвеевичу большой куш хватил. «Искусство нравиться дамам» по заказу книгопродавца
составил. Вот этаких книжек я штук шесть в моей жизни пустил. Вольтеровы бонмо хочу собрать да боюсь,
не пресно ли нашим покажется. Какой теперь Вольтер;
нынче дубина, а не Вольтер! Последние зубы друг другу
повыбили! Ну вот и вся моя литературная деятельность. Разве что безвозмездно письма по редакциям
рассылаю, за моею полною подписью. Все увещания и
советы даю, критикую и путь указую. В одну редакцию
на прошлой неделе сороковое письмо за два года послал; четыре рубля на одни почтовые марки истратил.
Характер у меня скверен, вот что.
Думаю, что живописец списал меня не литературы
ради, а ради двух моих симметрических бородавок на
лбу: феномен, дескать. Идеи-то нет, так они теперь на
феноменах выезжают. Ну и как же у него на портрете
удались мои бородавки, – живые! Это они реализмом
зовут.
А насчет помешательства, так у нас прошлого года
многих в сумасшедшие записали. И каким слогом:
«При таком, дескать, самобытном таланте… и вот что
под самый конец оказалось… впрочем, давно уже надо
было предвидеть…» Это еще довольно хитро; так что с
точки чистого искусства даже и похвалить можно. Ну
а те вдруг еще умней воротились. То-то свести-то с ума
у нас сведут, а умней-то еще никого не сделали.
Всех умней, по-моему, тот, кто хоть раз в месяц самого себя дураком назовет, – способность ныне неслыханная! Прежде, по крайности, дурак хоть раз в год
208
СОН СМЕШНОГО ЧЕЛОВЕКА
знал про себя, что он дурак, ну а теперь ни-ни. И до
того замешали дела, что дурака от умного не отличишь.
Это они нарочно сделали.
Припоминается мне испанская острота, когда
французы два с половиною века назад выстроили у
себя сумасшедший дом: «Они заперли всех своих дураков в особенный дом, чтобы уверить, что сами они
люди умные». Оно и впрямь: тем, что другого запрешь
в сумасшедший, своего ума не докажешь. «К. с ума сошел, значит, теперь мы умные». Нет, еще не значит.
Впрочем, черт… и что я с своим умом развозился:
брюзжу, брюзжу. Даже служанке надоел. Вчера заходил
приятель: «У тебя, говорит, слог меняется, рубленый.
Рубишь, рубишь – и вводное предложение, потом к
вводному еще вводное, потом в скобках еще что-нибудь
вставишь, а потом опять зарубишь, зарубишь…»
Приятель прав. Со мной что-то странное происходит. И характер меняется, и голова болит. Я начинаю видеть и слышать какие-то странные вещи. Не то
чтобы голоса, а так как будто кто подле: «Бобок, бобок,
бобок!»
Какой такой бобок? Надо развлечься.
Ходил развлекаться, попал на похороны. Дальний
родственник. Коллежский, однако, советник. Вдова,
пять дочерей, все девицы. Ведь это только по башмакам,
так во что обойдется! Покойник добывал, ну а теперь –
пенсионишка. Подожмут хвосты. Меня принимали
всегда нерадушно. Да и не пошел бы я и теперь, если бы
не экстренный такой случай. Провожал до кладбища в
209
Фёдор ДОСТОЕВСКИЙ
числе других; сторонятся от меня и гордятся. Вицмундир мой действительно плоховат. Лет двадцать пять, я
думаю, не бывал на кладбище; вот еще местечко!
Во-первых, дух. Мертвецов пятнадцать наехало. Покровы разных цен; даже было два катафалка: одному генералу и одной какой-то барыне. Много скорбных лиц,
много и притворной скорби, а много и откровенной веселости. Причту нельзя пожаловаться: доходы. Но дух,
дух. Не желал бы быть здешним духовным лицом.
В лица мертвецов заглядывал с осторожностью, не
надеясь на мою впечатлительность. Есть выражения
мягкие, есть и неприятные. Вообще улыбки не хороши, а у иных даже очень. Не люблю; снятся.
За обедней вышел из церкви на воздух; день был сероват, но сух. Тоже и холодно; ну да ведь и октябрь же.
Походил до могилкам. Разные разряды. Третий разряд
в тридцать рублей: и прилично и не так дорого. Первые
два в церкви и под папертью; ну, это кусается. В третьем разряде за этот раз хоронили человек шесть, в том
числе генерала и барыню.
Заглянул в могилки – ужасно: вода, и какая вода!
Совершенно зеленая… ну да уж что! Поминутно могильщик выкачивал черпаком. Вышел, пока служба,
побродить за врата. Тут сейчас богадельня, а немного
подальше и ресторан. И так себе, недурной ресторанчик: и закусить и все. Набилось много и из провожатых. Много заметил веселости и одушевления искреннего. Закусил и выпил.
Затем участвовал собственноручно в отнесении гроба из церкви к могиле. Отчего это мертвецы в гробу де-
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]