Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Словоохотливый домовой
.pdf
СЛОВООХОТЛИВЫЙ ДОМОВОЙ
II
Купив человека, Авель Хоггей приказал содержать ребенка в особо устроенном помещении, где не было окон.
Комнаты освещались только электричеством. Слуги
и учитель Роберта должны были на все его вопросы отвечать, что его жизнь – именно такова, какой живут все
другие люди. Специально для него были заказаны и отпечатаны книги того рода, из каких обычно познает человек жизнь и мир, с той лишь разницей, что в них со-
1
вершенно не упоминалось о солнце.
с мальчиком или по роду своих обязанностей вступал
с ним в какое бы ни было общение, строго было запрещено Хоггеем употреблять это слово.
Роберт рос. Он был хил и задумчив. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, Хоггей среди иных сложных забав, еще во многом не раскрытых данных, вспомнив
о Роберте, решил, что можно, наконец, посмеяться. И он
велел привести Роберта.
Всем, кто говорил
III
Хоггей сидел на блестящей, огромной террасе среди
тех, кому мог довериться в этой запрещенной игре.
То были люди с богатым, запертым на замок прошлым,
с лицами, бесстрастно эмалированными развратом
1
Равным образом, ни о чем светящемся в небе – луне, звездах.
Фергюсон – правая рука Хоггея, – чаще других навещавший Роберта, приучил его думать, что люди сами не желают многого
в этом роде. А. Г.
41
Александр ГРИН
и скукой. Кроме Фергюсона, здесь сидели и пили Харт –
поставщик публичных домов Южной Америки,
и Блюм – содержатель одиннадцати игорных домов.
Был полдень. В безоблачном небе стояло пламенным
белым железом вечное Солнце. По саду, окруженному высокой стеной, бродил трогательный и прелестный свет.
За садом сияли леса и снежные цепи отрогов Ахуан-Скапа.
Мальчик вошел с повязкой на глазах. Левую руку он
бессознательно держал у сильно бьющегося сердца,
а правая нервно шевелилась в кармане бархатной куртки. Его вел глухонемой негр, послушное животное в руках Хоггея. Немного погодя вышел Фергюсон.
– Что, доктор? – сказал Хоггей.
– Сердце в порядке, – ответил Фергюсон пофранцузски, – нервы истощены и вялы.
– Это и есть Монте-Кристо? – спросил Харт.
– Пари, – сказал Блюм, знавший, в чем дело.
– Ну? – протянул Хоггей.
– Пари, что он помешается с наступлением тьмы.
– Э, пустяки, – возразил Хоггей. – Я говорю, что придет проситься обратно с единственной верой в лампочку
Эдисона.
– Есть. Сто миллионов.
– Ну, хорошо. – сказал Хоггей. – Что, Харт?
– Та же сумма на смерть, – сказал Харт. – Он умрет.
– Принимаю. Начнем. Фергюсон, говорите, что надо
сказать.
Роберт Эльгрев не понял ни одной фразы. Он стоял
и ждал, волнуясь безмерно. Его привели без объяснений,
крепко завязав глаза, и он мог думать что угодно.
42
СЛОВООХОТЛИВЫЙ ДОМОВОЙ
– Роберт, – сказал Фергюсон, придвигая мальчика
за плечо к себе, – сейчас ты увидишь солнце – солнце,
которое есть жизнь и свет мира. Сегодня последний день,
как оно светит. Это утверждает наука. Тебе не говорили
о солнце потому, что оно не было до сих пор в опасности,
но так как сегодня последний день его света, жестоко
было бы лишать тебя этого зрелища. Не рви платок,
я сниму сам. Смотри.
Швырнув платок, Фергюсон внимательно стал приглядываться к побледневшему, ослепленному лицу. И как
над микроскопом согнулся над ним Хоггей.
IV
Наступило молчание, во время которого Роберт
Эльгрев увидел необычайное зрелище и ухватился
за Фергюсона, чувствуя, что пол исчез, и он валится
в сверкающую зеленую пропасть с голубым дном.
Обычное зрелище дня – солнечное пространство –
было для него потрясением, превосходящим все человеческие слова. Не умея овладеть громадной перспективой, он содрогался среди взметнувшихся весьма
близких к нему стен из полей и лесов, но наконец пространство стало на свое место.
Подняв голову, он почувствовал, что лицо горит. Почти прямо над ним, над самыми, казалось, его глазами,
пылал величественный и прекрасный огонь. Он вскрикнул. Вся жизнь всколыхнулась в нем, зазвучав вихрем,
и догадка, что до сих пор от него было отнято все, в первый раз громовым ядом схватила его, стукнувшись
43
Александр ГРИН
по шее и виску, сердце. В этот момент переливающийся
раскаленный круг вошел из центра небесного пожара
в остановившиеся зрачки, по глазам как бы хлестнуло резиной, и мальчик упал в судорогах.
– Он ослеп, – сказал Харт. – Или умер.
Фергюсон расстегнул куртку, взял пульс и помолчал
с значительным видом.
– Жив? – сказал, улыбаясь и довольно откидываясь
в кресле, Хоггей.
– Жив.
V
Тогда решено было посмотреть, как поразит Роберта
тьма, которую, ничего не зная и не имея причины подозревать обман, он должен был считать вечной. Все скрылись в укромный уголок, с окном в сад, откуда среди чинной, но жестокой попойки наблюдали за мальчиком.
Воспользовавшись обмороком, Фергюсон поддержал
бесчувственное состояние до той минуты, когда лишь половина солнца виднелась над горизонтом. Затем он ушел,
а Роберт открыл глаза.
«Я спал или был болен», – но память не изменила ему;
сев рядом, она ласково рассказала о грустном и жестоком восторге. Воспрянув, заметил он, что темно, тихо
и никого нет, но, почти не беспокоясь об одиночестве,
резко устремил взгляд на запад, где угасал, проваливаясь,
круг цвета розовой меди. Заметно было, как тускнут и исчезают лучи. Круг стал как бы горкой углей. Еще немно-
44
СЛОВООХОТЛИВЫЙ ДОМОВОЙ
го, – еще, – последний сноп искр озарил белый снег
гор – и умер, – навсегда! навсегда! навсегда!
Лег и уснул мрак. Направо горели огни третьего этажа.
– Свалилось! Свалилось! – закричал мальчик. Он сбежал в сад, ища и зовя людей, так как думал, что наступит
невыразимо страшное. Но никто не отозвался на его
крик. Он проник в чащу померанцевых и тюльпанных
деревьев, где журчание искусственных ручьев сливалось
с шелестом крон.
Сад рос и жил; цвела и жила невидимая земля, и подземные силы расстилали веера токов своих в дышащую
теплом почву. В это время Хоггей сказал Харту и Блюму:
«Сад заперт, стены высоки; там найдем, что найдем, –
утром. Игрушка довольно пресная; не все выходит так
интересно, как думаешь».
Что касается мальчика, то в напряжении его, в волнении, в безумной остроте чувств все перешло в страх. Он
стоял среди кустов, стволов и цветов. Он слышал их запах. Вокруг все звучало насыщенной жизнью. Трепет
струй, ход соков в стволах, дыхание трав и земли, голоса
лопающихся бутонов, шум листьев, возня сонных птиц
и шаги насекомых, – сливалось в ощущение спокойного,
непобедимого рокота, летящего от земли к небу. Мальчику казалось, что он стоит на живом, теплом теле, заснувшем в некой твердой уверенности, недоступной никакому отчаянию. Это было так заразительно, что Роберт
понемногу стал дышать легче и тише. Обман открылся
ему внутри.
– Оно вернется, – сказал он. – Не может быть. Они
надули меня.
45
Александр ГРИН
VI
За несколько минут до рассвета Фергюсон разыскал
жертву среди островков бассейна и привел ее в кабинет.
Между тем в просветлевшей тьме за окном чей-то пристальный, горячий взгляд уперся в затылок мальчика, он
обернулся и увидел красный сегмент, пылающий за равниной.
– Вот! – сказал он, вздрогнув, но сжав торжество, чтобы не разрыдаться. – Оно возвращается оттуда же, куда
провалилось! Видели? Все видели?
Так как мальчик спутал стороны горизонта, то это
был единственный – для одного человека – случай, когда
солнце поднялось с запада.
– Мы тоже рады. Наука ошиблась, – сказал Фергюсон.
Авель Хоггей сидел, низко согнувшись, в кресле, соединив колено, локоть и ладонь с подбородком, смотря
и тоскуя в ужасной игре нам непостижимой мечты
на хилого подростка, который прямо смотрел в его тусклые глаза тигра взглядом испуга и торжества. Наконец,
бьющий по непривычным глазам свет ослепил Роберта,
заставил его прижать руки к глазам; сквозь пальцы потекли слезы.
Проморгавшись, мальчик спросил:
– Я должен стоять еще или идти?
– Выгнать его, – мрачно сказал Хоггей, – я вижу, что
затея не удалась. А жаль Фергюсон, ликвидируйте этот
материал. И уберите остатки прочь.
ПУТЕШЕСТВЕННИК УЫ-ФЬЮ-ЭОЙ
Это пролетело в Ножане.
Но прежде я должен объяснить, что страсть к путешествиям вовлекла меня в четыре кругосветные рейса;
совершив их, я с простодушием игрока посетил, еще
кроме того, отдельно, в разное время – Австралию, Полинезию, Индию и Тибет.
Но я не был сыт. Что я видел? Лишь горизонты по обеим сторонам тех линеек, какие вычертил собственной
особой своей вокруг океанов и материков. Я видел крошки хлеба, но не обозрел хлеба. Не видел всего. Всего! И никогда не увижу, ибо для того, чтобы увидеть на земном
шаре все, требуется, при благоприятных условиях и бесконечном количестве денег, – четыреста шестьдесят
один год, без остановок и сна.
Так высчитал Дюклен О’Гунтас. Этому вы поверите,
если я вам скажу, что для того, чтобы пройти решительно
по всем улицам Лондона (только), надо пожертвовать
три года и три месяца.
Итак, я устал и проиграл. Я почти ничего не видел
на нашей планете.
Мое отчаяние было безмерно. В таком состоянии
в Ножане 14 марта 1903 г. я вышел на улицу из гостиницы «Голубой Кролик».
В этот момент невиннейший ветерок змейкой промел уличную пыль.
Под ноги шаловливому ветерку бросился встречный
малюсенький ветерок, от чего поднялся крошечный
пыльный смерчик и засорил мне глаза.
47
Александр ГРИН
Пока я протирал глаза, было слышно, как возле меня
сопит и свистит, временами тяжело отдуваясь, некий человек в грязном и лохматом плаще. Плащ был из парусины, такой штопаной и грязной, что, надо думать, побыла
она довольно на мачте. Его мутная борода торчала вперед, как клок сена, удерживаемая в таком положении,
вероятно, ветром, который вдруг стал порывист и силен.
На непричесанной голове этого человека черным шлепком лежала крошечная плюшевая шапочка, подвязанная
под подбородок обыкновенной веревкой.
Как поднялась пыль, то я не мог толком рассмотреть
его лицо… Черты эти перебегали, как струи; я припомнил
лишь огромные дыры хлопающих, волосатых ноздрей
и что-то чрезвычайно ветреное во всем складе пренеприятной, хотя добродушной, физиономии.
Мы как-то сразу познакомились, с первого взгляда.
Положим, я был подвыпивши; кроме того, оба заговорили сразу, и к тому же я никогда не слышал, чтобы у человека так завлекательно свистело в носу. Что-то было
в этом неудержимом высвистывании от нынешней капающей и скребущей музыки. И он дышал так громко, что
с улицы улетели все голуби.
Он сказал:
– А? Что? Эй! Фью! Глаз засорил? Чихнул? Не беда!
Клянусь муссоном и бризом! Пассатом и норд-вестом!
Это я, я! Путешественник! Что? Как зовут? Уы-Фью-Эой!
Ой! А-а! У-у-ы!
Я не тотчас ответил, так как наблюдал охоту степенного человека за собственным котелком. Котелок летел
к набережной. Оглянувшись, я увидел еще много людей,
48
СЛОВООХОТЛИВЫЙ ДОМОВОЙ
ловивших что бог пошлет: шляпы, газеты, вырванные
из рук порывом пыльной стихии; шлепнулся пузатый ребенок.
– Ну, вот… – сказал Фью (пусть читатель попробует
величать его полным именем без опасности для языка), –
всегда неудовольствие… беготня… и никогда… клянусь
мистралем, ну, и аквилоном… никогда, чтоб тихо, спокойно… А хочется поговорить… уы… у-у-у… по душам. Нагнать, приласкать. А ты недоволен? Чем? Чем? Чем, клянусь, уже просто – зефиром, с чего начал.
Кто объяснит порывы откровенности – искренности,
внезапного доверия к существу, само имя которого, казалось, лишено костей, а фигура вихляется, как надутая воздухом. Но сей бродяга так подкупающе свистел носом,
что я сказал все.
Фью загудел: «Ах так? Клянусь насморком! Клянусь
розой ветров! Везде быть? Все видеть? Из шага в шаг? Все
города и дома? Все войны и пески? Забрать глобус в живот? Ой-ой-ой-ой! Фью-фью! Это я видел! Я один, фью!
И никто больше! Слушай: клянусь братом. С тех пор, как
существует что-нибудь, что можно видеть глазами, –
я уже везде был. И путешествовал без передышки. Заметь, что я никогда не дышу в себя, как это делаете вы
раз двадцать в минуту. Я не люблю этого. Хочешь знать,
что я видел? Как раз все то, что ты не видел, и то, что ты.
Что англичане? Дети они. Возьми проволоку и уложи
в спираль вокруг пестрого шара от полюса до полюса,
оборот к обороту – это я там был! Везде был! Помнишь,
когда еще не было ничего, кроме чего-то такого живого,
скользкого и воды? И страшнейших болот, где, скажем,
49
Александр ГРИН
тогдашняя осока толщиной в мачту. Ну, все равно. Я путешествовал на триремах, галиотах, клиперах, фрегатах
и джонках. Короче говоря, на каком месте ты ни развернешь книгу истории…»
– Жизненный эликсир, – сказал я, – ты пил жизнен-
ный эликсир?
– Я ничего не пью. И ты не пей. Вредно! Клянусь сирокко! Пей только мое дыхание. Слушай меня. Я врать
не буду. Хочешь? Хочешь пить дыхание? Мое! Мое! Клянусь ураганом!
Мы в это время подошли к набережной, где немедленно, на разрез течению, бросился по воде овал стремительной ряби, а плохо закрепленные паруса барок, выстрелив, как бумажные хлопушки, выпятились и уперлись в воздух. Крутая волна пошла валять лодки с борта
на борт.
– Да, выпить бы чего… – пробормотал я.
В тот же момент пахнуло нам в лицо с юга. Странный,
резкий и яркий, как блеск молнии, аромат коснулся моего сердца; но ветер ударил с запада, дыша кардифом
и железом; ветер повернул ко мне свое северное лицо,
облив свежестью громадного голубого льда в свете небесной разноцветной игры; наконец, подобный медлительному и глухому удару там-тама, восточный порыв хлынул
в лицо сном и сладким оцепенением.
Вдруг вода успокоилась, облака разошлись, паруса
свисли. Я оглянулся: никого не было. Только на горизонте
нечто, подобное прихотливому облаку, быстро двигалось
среди белых, ленивых туч с вытянутым вперед обрывком
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]