Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Севастопольские рассказы
.pdf
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
гом павильона стояли, сидели и ходили большею частью
моряки, адъютанты и офицеры в белых перчатках и новых
шинелях. По большой аллее бульвара ходили всяких сортов
офицеры и всяких сортов женщины, изредка в шляпках,
большей частью в платочках (были и без платочков и без
шляпок), но ни одной не было старой, а замечательно, что
все молодые. Внизу по тенистым пахучим аллеям белых
акаций ходили и сидели уединенные группы.
Никто особенно рад не был, встретив на бульваре штабскапитана Михайлова, исключая, может быть, его полка капитанов Обжогова и Сусликова, которые с горячностью пожали ему руку, но первый был в верблюжьих штанах, без
перчаток, в обтрепанной шинели и с таким красным, вспотевшим лицом, а второй кричал так громко и развязно, что
совестно было ходить с ними, особенно перед офицерами
в белых перчатках, из которых с одним – с адъютантом –
штабс-капитан Михайлов кланялся, а с другим – штабофицером – мог бы кланяться, потому что два раза встречал его у общего знакомого. Притом же, что веселого ему
было гулять с этими господами Обжоговым и Сусликовым,
когда он и без того по шести раз на день встречал их и пожимал им руки. Не для этого же он пришел на музыку .
Ему бы хотелось подойти к адъютанту, с которым он
кланялся, и поговорить с этими господами совсем не для
того, чтобы капитаны Обжогов и Сусликов, и поручик
Паштецкий, и другие видели, что он говорит с ними, но
просто для того, что они приятные люди, притом знают все
новости – порассказали бы…
Но отчего же штабс-капитан Михайлов боится и не решается подойти к ним? «Что, ежели они вдруг мне не покло-
31
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
нятся, – думает он, – или поклонятся и будут продолжать
говорить между собою, как будто меня нет, или вовсе уйдут
от меня, и я там останусь один между аристократами».
Слово аристократы (в смысле высшего отборного круга,
в каком бы то ни было сословии) получило у нас в России, где
бы, кажется, вовсе не должно было быть его, с некоторого
времени большую популярность и проникло во все края и во
все слои общества, куда проникло только тщеславие (а в какие условия времени и обстоятельств не проникает эта гнусная страстишка?), – между купцами, между чиновниками,
писарями, офицерами, в Саратов, в Мамадыши, в Винницы,
везде, где есть люди. А так как в осажденном городе Севастополе людей много, следовательно, и тщеславия много, то есть
и аристократы, несмотря на то, что ежеминутно висит
смерть над головой каждого аристократа и неаристократа.
Для капитана Обжогова штабс-капитан Михайлов
аристократ, потому что у него чистая шинель и перчатки,
и он его за это терпеть не может, хотя уважает немного; для
штабс-капитана Михайлова адъютант Калугин аристократ,
потому что он адъютант и на «ты» с другим адъютантом, и за
это он не совсем хорошо расположен к нему, хотя и боится
его. Для адъютанта Калугина граф Нордов аристократ, и он
его всегда ругает и презирает в душе за то, что он флигельадъютант. Ужасное слово аристократ. Зачем подпоручик
Зобов так принужденно смеется, хотя ничего нет смешного,
проходя мимо своего товарища, который сидит с штабофицером? Чтобы доказать этим, что хотя он и не
аристократ, но все-таки ничуть не хуже их. Зачем штабофицер говорит таким слабым, лениво-грустным, не своим
голосом? Чтобы доказать своему собеседнику, что он
32
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
аристократ и очень милостив, разговаривая с подпоручиком. Зачем юнкер так размахивает руками и подмигивает,
идя за барыней, которую он в первый раз видит и к которой
он ни за что не решится подойти? Чтоб показать всем офицерам, что, несмотря на то, что он им шапку снимает, он всетаки аристократ и ему очень весело. Зачем артиллерийский
капитан так грубо обошелся с добродушным ординарцем?
Чтобы доказать всем, что он никогда не заискивает
и в аристократах не нуждается, и т. д., и т. д., и т. д.
Тщеславие, тщеславие и тщеславие везде – даже на краю
гроба и между людьми, готовыми к смерти из-за высокого
убеждения. Тщеславие! Должно быть, оно есть характеристическая черта и особенная болезнь нашего века. Отчего
между прежними людьми по слышно было об этой страсти, как об оспе или холере? Отчего в наш век есть только
три рода людей: одних – принимающих начало тщеславия
как факт необходимо существующий, поэтому справедливый, и свободно подчиняющихся ему, других – принимающих его как несчастное, но непреодолимое условие, и третьих – бессознательно, рабски действующих под его
влиянием? Отчего Гомеры и Шекспиры говорили про любовь, про славу и про страдания, а литература нашего века
есть только бесконечная повесть «Снобсов» и «Тщеславия»?
Штабс-капитан Михайлов два раза в нерешительности
прошел мимо кружка своих аристократов, в третий раз
сделал усилие над собой и подошел к ним. Кружок этот составляли четыре офицера: адъютант Калугин, знакомый
Михайлова, адъютант князь Гальцин, бывший даже немножко аристократом для самого Калугина, подполковник
Нефердов, один из так называемых 122 светских людей,
33
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
поступивших на службу из отставки под влиянием отчасти
патриотизма, отчасти честолюбия и, главное, того, что все
это делали, старый клубный московский холостяк, здесь
присоединившийся к партии недовольных, ничего не делающих, ничего не понимающих и осуждающих все распоряжения начальства, и ротмистр Праскухин, тоже один из
122 героев. К счастью Михайлова, Калугин был в прекрасном расположении духа (генерал только что поговорил
с ним весьма доверенно, и князь Гальцин, приехав из Петербурга, остановился у него), он счел неунизительным подать руку штабс-капитану Михайлову, чего не решился, однако, сделать Праскухин, весьма часто встречавшийся на
бастионе с Михайловым, неоднократно пивший его вино
и водку и даже должный ему по преферансу 12 руб. с полтиной. Не зная еще хорошенько князя Гальцина, ему не хотелось изобличить перед ним свое знакомство с простым
пехотным штабс-капитаном; он слегка поклонился ему.
– Что, капитан, – сказал Калугин, – когда опять на баксиончик? Помните, как мы с вами встретились на Шварцовском редуте, – жарко было? а?
– Да, жарко, – сказал Михайлов, с прискорбием вспоминая о том, какая у него была печальная фигура, когда он
в ту ночь, согнувшись, пробираясь по траншее на бастион,
встретил Калугина, который шел таким молодцом, бодро
побрякивая саблей.
– Мне, по-настоящему, приходится завтра идти, но у нас
болен, – продолжал Михайлов, – один офицер, так… –
Он хотел рассказать, что черед был не его, но так как командир восьмой роты был нездоров, а в роте оставался прапорщик только, то он счел своей обязанностью предложить
34
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
себя на место поручика Непшитшетского и потому шел
нынче на бастион.
Калугин не дослушал его.
– А я чувствую, что на днях что-нибудь будет, – сказал
он князю Гальцину.
– А что, не будет ли нынче чего-нибудь? – робко спросил
Михайлов, поглядывая то на Калугина, то на Гальцина.
Никто не отвечал ему. Князь Гальцин только сморщился
как-то, пустил глаза мимо его фуражки и, помолчав немного,
сказал:
– Славная девочка эта в красном платочке. Вы ее не знаете, капитан?
– Это около моей квартиры дочь одного матроса, –
отвечал штабс-капитан.
– Пойдемте посмотрим ее хорошенько.
И князь Гальцин взял под руку с одной стороны Калугина, с другой – штабс-капитана, вперед уверенный, что это
не может не доставить последнему большого удовольствия,
что действительно было справедливо.
Штабс-капитан был суеверен и считал большим грехом
перед делом заниматься женщинами, но в этом случае он
притворился большим развратником, чему, видимо, не верили князь Гальцин и Калугин и что чрезвычайно удивляло девицу в красном платочке, которая не раз замечала, как
штабс-капитан краснел, проходя мимо ее окошка. Праскухин шел сзади и все толкал за руку князя Гальцина, делая
разные замечания на французском языке; но, так как вчетвером нельзя было идти по дорожке, он принужден был идти
один и только на втором круге взял под руку подошедшего
и заговорившего с ним известно храброго морского офицера
Сервягина, желавшего тоже присоединиться к кружку
35
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
аристократов. И известный храбрец с радостью просунул
свою мускулистую, честную руку за локоть, всем и самому
Сервягину хорошо известному за не слишком хорошего человека, Праскухину. Но когда Праскухин, объясняя князю
Гальцину свое знакомство с этим моряком, шепнул ему, что
это был известный храбрец, князь Гальцин, бывший вчера на
4-м бастионе и видевший от себя в 20 шагах лопнувшую
бомбу, считая себя не меньшим храбрецом, чем этот господин, и предполагая, что весьма много репутаций приобретается задаром, не обратил на Сервягина никакого внимания.
Штабс-капитану Михайлову так приятно было гулять
в этом обществе, что он забыл про милое письмо из Т., про
мрачные мысли, осаждавшие его при предстоящем отправлении на бастион, и, главное, про то, что в 7 часов ему надо
было быть дома. Он пробыл с ними до тех пор, пока они не
заговорили исключительно между собой, избегая его взглядов, давая тем знать, что он может идти, и, наконец, совсем
ушли от него. Но штабс-капитан все-таки был доволен и,
проходя мимо юнкера барона Песта, который был особенно горд и самонадеян со вчерашней ночи, которую он
в первый раз провел в блиндаже пятого бастиона и считал
себя вследствие этого героем, он нисколько не огорчился
подозрительно-высокомерным выражением, с которым
юнкер вытянулся и снял перед ним фуражку.
4
Но едва штабс-капитан перешагнул порог своей, квартиры, как совсем другие мысли пошли ему в голову. Он увидал
свою маленькую комнатку с земляным неровным полом
и кривыми окнами, залепленными бумагой, свою старую
36
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
кровать с прибитым над ней ковром, на котором изображена была амазонка и висели два тульские пистолета, грязную, с ситцевым одеялом постель юнкера, который жил
с ним; увидал своего Никиту, который с взбудораженными
сальными волосами, почесываясь, встал с полу; увидал свою
старую шинель, личные сапоги и узелок, из которого торчали конец мыльного сыра и горлышко портерной бутылки
с водкой, приготовленные для него на бастион, и с чувством,
похожим на ужас, он вдруг вспомнил, что ему нынче на целую ночь идти с ротой в ложементы.
«Наверное, мне быть убитым нынче, – думал штабскапитан, – я чувствую. И главное, что не мне надо было
идти, а я сам вызвался. и уж это всегда убьют того, кто напрашивается. И чем болен этот проклятый Непшитшетский? Очень может быть, что и вовсе не болен, а тут из-за
него убьют человека, а непременно убьют. Впрочем, ежели
не убьют, то, верно, представят. Я видел, как полковому командиру понравилось, когда я сказал, что позвольте мне
идти, ежели поручик Непшитшетский болен. Ежели не выйдет майора, то уж Владимира наверно. Ведь я уж 13-й раз
иду на бастион. Ох, 13! скверное число. Непременно убьют,
чувствую, что убьют; но надо же было кому-нибудь идти,
нельзя с прапорщиком роте идти, а что-нибудь бы случилось, ведь это честь полка, честь армии от этого зависит. Мой
долг был идти… да, долг, а есть предчувствие». Штабскапитан забывал, что это предчувствие, в более или менее
сильной степени, приходило ему каждый раз, как нужно
было идти на бастион, и не знал, что тоже, в более или менее
сильной степени, предчувствие испытывает всякий, кто идет
в дело. Немного успокоив себя этим понятием долга, кото-
37
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
рое у штабс-капитана, как и вообще у всех людей недалеких, было особенно развито и сильно, он сел к столу и стал
писать прощальное письмо отцу, с которым последнее время был не совсем в хороших отношениях по денежным долам. Через 10 минут, написав письмо, он встал от стола с мокрыми от слез глазами и, мысленно читая все молитвы,
которые знал (потому что ему совестно было перед своим
человеком громко молиться Богу), стал одеваться. Еще очень
хотелось ему поцеловать образок Митрофания, благословение покойницы матушки и в который он имел особенную
веру, но так как он стыдился сделать это при Никите, то выпустил образа из сюртука так, чтобы мог их достать, не расстегиваясь, на улице. Пьяный и грубый слуга лениво подал
ему новый сюртук (старый, который обыкновенно надевал
штабс-капитан, идя на бастион, не был починен).
– Отчего не починен сюртук? Тебе только бы все спать,
этакой! – сердито сказал Михайлов.
– Чего спать? – проворчал Никита. – День-деньской бегаешь, как собака: умаешься небось, а тут не засни еще.
– Ты опять пьян, я вижу.
– Не на ваши деньги напился, что попрекаете.
– Молчи, скотина! – крикнул штабс-капитан, готовый
ударить человека, еще прежде расстроенный, а теперь
окончательно выведенный из терпения и огорченный грубостью Никиты, которого он любил, баловал даже и с которым жил уже двенадцать лет.
– Скотина! скотина! – повторял слуга. – И что ругаетесь скотиной, сударь? Ведь теперь время какое? Нехорошо ругать.
Михайлов вспомнил, куда он идет, и ему стыдно стало.
38
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
– Ведь ты хоть кого выведешь из терпенья, Никита, –
сказал он кротким голосом. – Письмо это к батюшке, на
столе оставь так и не трогай, – прибавил он, краснея.
– Слушаю-с, – сказал Никита, расчувствовавшийся под
влиянием вина, которое он выпил «на свои деньги», и с видимым желанием заплакать, хлопая глазами.
Когда же на крыльце штабс-капитан сказал: «Прощай,
Никита!» – то Никита вдруг разразился принужденными
рыданиями и бросился целовать руки своего барина. «Прощайте, барин!» – всхлипывая, говорил он.
Старуха матроска, стоявшая на крыльце, как женщина,
не могла не присоединиться тоже к этой чувствительной
сцене, начала утирать глаза грязным рукавом и приговаривать что-то о том, что уж на что господа, и те какие муки
принимают, и что она, бедный человек, вдовой осталась,
и рассказала в сотый раз пьяному Никите о своем горе: как
ее мужа убили еще в первую бандировку и как ее домишко
весь разбили (тот, в котором она жила, принадлежал не ей),
и т. д., и т. д. По уходе барина Никита закурил трубку, попросил хозяйскую девочку сходить за водкой и весьма скоро перестал плакать, а, напротив, побранился с старухой за
какую-то ведерку, которую она ему будто бы раздавила.
«А может быть, только ранят, – рассуждал сам с собою
штабс-капитан, уже сумерками подходя с ротой к бастиону. – Но куда? Как? Сюда или сюда? – думал он, мысленно
указывая на живот и на грудь. – Вот ежели бы сюда, –
он думал о верхней части ноги, – да кругом бы обошла.
Ну, а как сюда да осколком – кончено!»
Штабс-капитан, однако, сгибаясь, по траншеям благополучно дошел до ложементов, расставил с саперным офице-
39
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
ром, уже в совершенной темноте, людей на работы и сел
в ямочку под бруствером. Стрельба была малая; только изредка вспыхивали то у нас, то у него молнии, и светящаяся
трубка бомбы прокладывала огненную дугу на темном
звездном небе. Но все бомбы ложились далеко сзади и справа ложемента, в котором в ямочке сидел штабс-капитан,
так что он успокоился отчасти, выпил водки, закусил мыльным сыром, закурил папиросу и, помолившись Богу, хотел
заснуть немного.
5
Князь Гальцин, подполковник Нефердов, юнкер барон
Пест, который встретил их на бульваре, и Праскухин, которого никто не звал, с которым никто не говорил, но который
не отставал от них, все с бульвара пошли пить чай к Калугину.
– Ну так ты мне не досказал про Ваську Менделя, – говорил Калугин, сняв шинель, сидя около окна на мягком,
покойном кресле и расстегивая воротник чистой крахмальной голландской рубашки, – как же он женился?
– Умора, братец! Je vous dis, il y avait un temps оù on ne
1
parlait que de çа à Pétersbourg
, – сказал, смеясь, князь Гальцин, вскакивая от фортепьян, у которых он сидел, и садясь
на окно подле Калугина, – просто умора. Уж я все это знаю
подробно. – И он весело, умно и бойко стал рассказывать
какую-то любовную историю, которую мы пропустим потому, что она для нас не интересна.
1
Je vous dis, il y avait un temps оù on ne parlait que de çа
à Pétersbourg. (фр.) — Я вам говорю, что одно время только об
этом и говорили в Петербурге.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]