Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Севастопольские рассказы
.pdf
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
и убеждая его, что в них ничего нет хвастливого и неправдоподобного.
От солдатиков Козельцов перешел в оборонительную казарму к товарищам-офицерам.
17
В большой комнате казармы было пропасть народа: морские, артиллерийские и пехотные офицеры. Одни спали;
другие разговаривали, сидя на каком-то ящике и лафете
крепостной пушки; третьи, составляя самую большую
и шумную группу за сводом, сидели на полу, на двух разостланных бурках, пили портер и играли в карты.
– А! Козельцов, Козельцов! хорошо, что приехал, молодец!… Что рана? – послышалось с разных сторон; и здесь
видно было, что его любят и рады его приезду.
Пожав руки знакомым, Козельцов присоединился
к шумной группе, составившейся из нескольких офицеров,
игравших в карты. Между ними были тоже его знакомые.
Красивый худощавый брюнет, с длинным, сухим носом
и большими усами, продолжавшимися от щек, метал банк
белыми сухими пальцами, на одном из которых был большой золотой перстень с гербом. Он метал прямо и неаккуратно, видимо чем-то взволнованный и только желая казаться небрежным. Подле него, по правую руку, лежал,
облокотившись, седой майор, уже значительно выпивший,
и с аффектацией хладнокровия понтировал по полтиннику
и тотчас же расплачивался. По левую руку на корточках сидел красный, с потным лицом, офицерик, принужденно
улыбался и шутил, когда били его карты; он шевелил бес-
131
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
престанно одной рукой в пустом кармане шаровар и играл
большой маркой, но, очевидно, уже не на чистые, что именно и коробило красивого брюнета. По комнате, держа в руках большую кипу ассигнаций, ходил плешивый, с огромным злым ртом, худой и бледный безусый офицер и все
ставил ва-банк наличные деньги и выигрывал.
Козельцов выпил водки и подсел к играющим.
– Понтирните-ка, Михаил Семеныч! – сказал ему банкомет. – Денег пропасть, я чай, привезли.
– Откуда у меня деньгам быть? Напротив, последние
в городе спустил.
– Как же! Вздули, уж верно, кого-нибудь в Симферополе.
– Право, мало, – сказал Козельцов, но, видимо не желая,
чтоб ему верили, расстегнулся и взял в руки старые карты.
– Попытаться нешто, чем черт не шутит! И комар, бывает, что знаете, какие штуки делает. Выпить только надо для
храбрости.
И в непродолжительном времени, выпив еще 3 рюмки
водки и несколько стаканов портера, он был уже совершенно в духе всего общества, то есть в тумане и забвении действительности, и проигрывал последние 3 рубля.
На маленьком вспотевшем офицере было написано
150 рублей.
– Нет, не везет, – сказал он, небрежно приготавливая
новую карту.
– Потрудитесь прислать, – сказал ему банкомет, на минуту останавливаясь метать и взглядывая на него.
– Позвольте завтра прислать, – отвечал потный офицер,
вставая и усиленно перебирая рукой в пустом кармане.
132
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
– Гм! – промычал банкомет и, злостно бросая направо,
налево, дометал талию. – Однако этак нельзя, – сказал он,
положив карты, – я бастую. Этак нельзя, Захар Иваныч, –
прибавил он, – мы играли на чистые, а не на мелок.
– Что ж, разве вы во мне сомневаетесь? Странно, право!
– С кого прикажете получить? – пробормотал майор,
сильно опьяневший к этому времени и выигравший что-то
рублей восемь. – Я прислал уже больше 20 рублей, а выиграл – ничего не получаю.
– Откуда же и я заплачу, – сказал банкомет, – когда на
столе денег нет?
– Я знать не хочу! – закричал майор, поднимаясь. –
Я играю с вами, с честными людьми, а не с ними.
Потный офицер вдруг разгорячился:
– Я говорю, что заплачу завтра; как же вы смеете мне говорить дерзости?
– Я говорю, что хочу! Так честные люди не делают, вот
что! – кричал майор.
– Полноте, Федор Федорыч! – заговорили все, удерживая майора. – Оставьте!
Но майор, казалось, только и ждал того, чтобы его просили успокоиться, для того чтобы рассвирепеть окончательно. Он вдруг вскочил и, шатаясь, направился к потному
офицеру:
– Я дерзости говорю? Кто постарше вас, 20 лет своему
царю служит, – дерзости? Ах ты, мальчишка! – вдруг запищал он, все более и более воодушевляясь звуками своего голоса. – Подлец!
Но опустим скорее завесу над этой глубокогрустной сценой. Завтра, нынче же, может быть, каждый из этих людей
133
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
весело и гордо пойдет навстречу смерти и умрет твердо
и спокойно; но одна отрада жизни в тех ужасающих самое
холодное воображение условиях отсутствия всего человеческого и безнадежности выхода из них, одна отрада есть забвение, уничтожение сознания. На дне души каждого лежит
та благородная искра, которая сделает из него героя; но искра эта устает гореть ярко, – придет роковая минута, она
вспыхнет пламенем и осветит великие дела.
18
На другой день бомбардирование продолжалось с тою
же силою. Часов в 11 утра Володя Козельцов сидел в кружке
батарейных офицеров и, уже успев немного привыкнуть
к ним, всматривался в новые лица, наблюдал, расспрашивал
и рассказывал. Скромная, несколько притязательная на
ученость беседа артиллерийских офицеров внушала ему
уважение и нравилась. Стыдливая же, невинная и красивая
наружность Володи располагала к нему офицеров. Старший
офицер в батарее, капитан, невысокий рыжеватый мужчина с хохолком и гладенькими височками, воспитанный по
старым преданиям артиллерии, дамский кавалер и будто
бы ученый, расспрашивал Володю о знаниях его в артиллерии, новых изобретениях, ласково подтрунивал над его молодостью и хорошеньким личиком и вообще обращался
с ним, как отец с сыном, что очень приятно было Володе.
Подпоручик Дяденко, молодой офицер, говоривший хохлацким выговором, в оборванной шинели и с взъерошенными волосами, хотя и говорил весьма громко и беспрестанно ловил случаи о чем-нибудь желчно поспорить и имел
134
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
резкие движения, все-таки нравился Володе, который под
этой грубой внешностью не мог не видеть в нем очень хорошего и чрезвычайно доброго человека. Дяденко предлагал беспрестанно Володе свои услуги и доказывал ему, что
все орудия в Севастополе поставлены не по правилам. Только поручик Черновицкий, с высоко поднятыми бровями,
хотя и был учтивее всех и одет в сюртук, довольно чистый,
хотя и не новый, но тщательно заплатанный, и выказывал
золотую цепочку на атласном жилете, не нравился Володе.
Он все расспрашивал его, что делает государь и военный
министр, и рассказывал ему с ненатуральным восторгом
подвиги храбрости, свершенные в Севастополе, жалел
о том, как мало встречаешь патриотизма и какие делаются
неблагоразумные распоряжения и т. д., вообще выказывал
много знания, ума и благородных чувств; но почему-то все
это казалось Володе заученным и неестественным. Главное,
он замечал, что прочие офицеры почти не говорили с Черновицким. Юнкер Вланг, которого он разбудил вчера, тоже
был тут. Он ничего не говорил, но, скромно сидя в уголку,
смеялся, когда было что-нибудь смешное, вспоминал, когда
забывали что-нибудь, подавал водку и делал папироски для
всех офицеров. Скромные ли, учтивые манеры Володи, который обращался с ним так же, как с офицером, и не помыкал им, как мальчишкой, или приятная наружность пленили Влангу, как называли его солдаты, склоняя почему-то
в женском роде его фамилию, только он не спускал своих
добрых больших глупых глаз с лица нового офицера, предугадывал и предупреждал все его желания и все время находился в каком-то любовном экстазе, который, разумеется,
заметили и подняли на смех офицеры.
135
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
Перед обедом сменился штабс-капитан с бастиона
и присоединился к их обществу. Штабс-капитан Краут был
белокурый красивый бойкий офицер с большими рыжими
усами и бакенбардами; он говорил по-русски отлично, но
слишком правильно и красиво для русского. В службе
и в жизни он был так же, как в языке: он служил прекрасно,
был отличный товарищ, самый верный человек по денежным отношениям; но просто как человек, именно оттого,
что все это было слишком хорошо, – чего-то в нем недоставало. Как все русские немцы, по странной противоположности с идеальными немецкими немцами, он был практичен в высшей степени.
– Вот он, наш герой является! – сказал капитан в то время, как Краут, размахивая руками и побрякивая шпорами,
весело входил в комнату. – Чего хотите, Фридрих Крестьяныч, чаю или водки?
– Я уж приказал себе чайку поставить, – отвечал он, –
а водочки покамест хватить можно для услаждения души.
Очень приятно познакомиться; прошу нас любить и жаловать, – сказал он Володе, который, встав, поклонился ему, –
штабс-капитан Краут. Мне на бастионе фейерверкер сказывал, что вы прибыли еще вчера.
– Очень вам благодарен за вашу постель: я ночевал
на ней.
– Покойно ли вам только было? там одна ножка сломана; да все некому починить – в осадном-то положении, –
ее подкладывать надо.
– Ну что, счастливо отдежурили? – спросил Дяденко.
– Да ничего, только Скворцову досталось, да лафет один
вчера починили. Вдребезги разбили станину.
136
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
Он встал с места и начал ходить; видно было, что он весь
находился под влиянием приятного чувства человека, только что вышедшего из опасности.
– Что, Дмитрий Гаврилыч, – сказал он, потрясая капитана за коленки, – как поживаете, батюшка? Что ваше представленье, молчит еще?
– Ничего еще нет.
– Да и не будет ничего, – заговорил Дяденко, – я вам доказывал это прежде.
– Отчего же не будет?
– Оттого, что не так написали реляцию.
– Ах вы, спорщик, спорщик, – сказал Краут, весело улыбаясь, – настоящий хохол неуступчивый. Ну, вот вам назло
же, выйдет вам поручика.
– Нет, не выйдет.
– Вланг, принесите-ка мне мою трубочку да набейте, –
обратился он к юнкеру, который тотчас же охотно побежал
за трубкой.
Краут всех оживил, рассказывал про бомбардированье,
расспрашивал, что без него делалось, заговаривал со всеми.
19
– Ну, как? вы уж устроились у нас? – спросил Краут
у Володи. – Извините, как ваше имя и отчество? у нас, вы
знаете, уж такой обычай в артиллерии. Лошадку верховую
приобрели?
– Нет, – сказал Володя, – я не знаю, как быть. Я капитану говорил: у меня лошади нет, да и денег тоже нет, покуда
я не получу фуражных и подъемных. Я хочу просить пока-
137
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
мест лошади у батарейного командира, да боюсь, как бы он
не отказал мне.
– Аполлон Сергеич-то? – Он произвел губами звук, выражающий сильное сомнение, и посмотрел на капитана. –
Вряд!
– Что ж, откажет – не беда, – сказал капитан, – тут-то
лошади, по правде, и не нужно, а все попытать можно,
я спрошу нынче.
– Как! вы его не знаете, – вмешался Дяденко, – другое
что откажет, а им ни за что… хотите пари?…
– Ну, да ведь уж известно, вы всегда противоречите.
– Оттого противоречу, что я знаю, он на другое скуп,
а лошадь даст, потому что ему нет расчета отказать.
– Как нет расчета, когда ему здесь по 8 рублей овес обходится! – сказал Краут. – Расчет-то есть не держать лишней
лошади!
– Вы просите себе Скворца, Владимир Семеныч, – сказал Вланг, вернувшийся с трубкой Краута, – отличная лошадка!
– С которой вы в Сороках в канаву упали? А? Вланга? –
засмеялся штабс-капитан.
– Нет, да что же вы говорите, по 8 рублей овес, – продолжал спорить Дяденко, – когда у него справка по
10 с полтиной; разумеется, не расчет.
– А еще бы у него ничего не оставалось! Небось вы будете батарейным командиром, так в город не дадите лошади
съездить!
– Когда я буду батарейным командиром, у меня будут,
батюшка, лошади по четыре гарнчика кушать; доходов не
буду собирать, не бойтесь.
138
СЕВАСТОПОЛЬСКИЕ РАССКАЗЫ
– Поживем, посмотрим, – сказал штабс-капитан. –
И вы будете брать доход, и они, как будут батареей командовать, тоже будут остатки в карман класть, – прибавил он,
указывая на Володю.
– Отчего же вы думаете, Фридрих Крестьяныч, что
и они захотят пользоваться? – вмешался Черновицкий. –
Может, у них состояние есть, так зачем же они станут
пользоваться?
– Нет-с, уж я… извините меня, капитан, – покраснев до
ушей, сказал Володя, – уж я это считаю неблагородно.
– Эге-ге! Какой он бедовый! – сказал Краут. – Дослужитесь до капитана, не то будете говорить.
– Да это все равно; я только думаю, что ежели не мои
деньги, то я и не могу их брать.
– А я вам вот что скажу, молодой человек, – начал более
серьезным тоном штабс-капитан. – Вы знаете ли, что когда
вы командуете батареей, то у вас, ежели хорошо ведете
дела, непременно остается в мирное время 500 рублей,
в военное – тысяч 7, 8, и от одних лошадей. Ну и ладно.
В солдатское продовольствие батарейный командир не вмешивается: уж это так искони ведется в артиллерии; ежели
вы дурной хозяин, у вас ничего не останется. Теперь вы
должны издерживать, против положения, на ковку – раз
(он загнул один палец), на аптеку – два (он загнул другой
палец), на канцелярию – три, на подручных лошадей по
500 целковых платят, батюшка, а ремонтная цена 50, и требуют, – это четыре. Вы должны против положения воротники переменить солдатам, на уголь у вас много выходит,
стол вы держите для офицеров. Ежели вы батарейный командир, вы должны жить прилично: вам и коляску нужно,
139
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
и шубу, и всякую штуку, и другое, и третье, и десятое… да
что и говорить…
– А главное, – подхватил капитан, молчавший все время, – вот что, Владимир Семеныч, вы представьте себе, что
человек, как я, например, служит 20 лет на 200 рублях жалованья в нужде постоянной; так не дать ему хоть за его
службу кусок хлеба под старость нажить, когда комисьонеры в неделю десятки тысяч наживают?
– Э! Да что тут! – снова заговорил штабс-капитан. –
Вы не торопитесь судить, а поживите-ка да послужите.
Володе ужасно стало совестно и стыдно за то, что он так
необдуманно сказал, и он пробормотал что-то и молча продолжал слушать, как Дяденко с величайшим азартом принялся спорить и доказывать противное.
Спор был прерван приходом денщика полковника, который звал кушать.
– А вы нынче скажите Аполлону Сергеичу, чтоб он вина
поставил, – сказал Черновицкий, застегиваясь, капитану. –
И что он скупится? Убьют, так никому не достанется!
– Да вы сами скажите, – отвечал капитан.
– Нет уж, вы старший офицер: надо порядок во всем.
20
Стол был отодвинут от стеньг и грязной скатертью накрыт в той самой комнате, в которой вчера Володя являлся
полковнику. Батарейный командир нынче подал ему руку
и расспрашивал про Петербург и про дорогу.
– Ну-с, господа, кто водку пьет, милости просим! Прапорщики не пьют, – прибавил он, улыбаясь Володе.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]