Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Париж интимный
.pdf
ПАРИЖ И МОСКВА
Есть книжки – возьмешь ее, пробежишь две-три
страницы из начала, заглянешь в конец, бегло перелистаешь середину, и вот уже у тебя готово довольно
верное представление о ее содержании и литературном весе. Но смешон будет тот читатель, который
применит этот легкий способ для ознакомления с Библией. Париж – одна из самых огромных, самых старых, самых трудных и в то же время самых живых человеческих книг. Десять лет можно настойчиво
вчитываться в ее каменные страницы, чтобы потом
сказать: «Теперь у меня есть что-то вроде ключа к изучению Парижа».
И все-таки чрезвычайно дороги для нас первые,
мгновенные, непосредственные внешние впечатления.
Я, например, через много лет могу воспроизвести в памяти лицо человека, дома, комнаты или улицы в двух
видах – таким, каким оно впервые вышло на моментальном снимке моего зрительного аппарата, и таким,
каким его впоследствии видел мой привычный, постоянный взгляд. Эти образы очень разнятся друг от друга, но первоначальный милее и ближе нашей душе.
И он ярче. Помню, как в первые дни по приезде в Париж я бродил ощупью по его улицам, ошеломленный,
оглушенный, растерянный и подавленный его изумительной жизнью. И уже тогда меня занимала и даже
раздражала неотвязчивая мысль – что же такое бесконечно знакомое и близкое видится мне смутно в этом
страшном и прекрасном городе? Кому не известна эта
181
А. И. КУПРИН
утомительная работа памяти, когда мелькнет и потеряется в толпе очень знакомое лицо и ты ломаешь голову целый день, стараясь с разбега восстановить имя
и прежнюю встречу? И наконец нашел, догадался.
Случайно увидел я в Латинском квартале, над улицей Турнефор, стаю любительских голубей, дружно
плававших широкими кругами в высоком бледно-голубом небе, то чернея, то блистая крыльями на поворотах, и сказал: «Вот оно! Москва!»
Тогда мое ощущение этого сходства было почти
бессознательно. Но многие из русских, на ком я его
проверял, почти соглашались со мною: «И правда,
здесь, пожалуй, есть что-то такое неуловимое…» Впоследствии я кое-что понял и объяснил себе, вероятно,
не без маленьких натяжек.
В Париже и в Москве идешь по современной улице,
блестящей зеркальными стеклами домов и великолепными витринами магазинов, кипящей движением,
и вдруг маленький кривой переулочек направо, и сразу
вступаешь в восемнадцатый, семнадцатый, а то и в
шестнадцатый век.
И там и здесь пешеходы не хотят знать левой и правой стороны, людской поток катится, бурлит и крутится
без всякого порядка. Но зазевалась на что-то маленькая
кучка, и мигом около нее густая черная толпа… А московские битюги так напоминают парижских арденов.
Только в двух старых мировых столицах – в Париже и Москве – все обывательские часы идут не по
пушке, и не по ратуше, и не по собору, а так себе, как
им самим вздумается. Пройдитесь с хорошо выверен-
182
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
ными часами по лавкам или официальным учреждениям этих городов, и вы убедитесь, что часы в них ошибаются в обе стороны на целых полчаса; однако точного
указания так и не встретите. Англичанин пришел бы
в ужас, если бы его часы отстали или убежали на пять
минут. Оттого-то он и является на деловое свидание
или на обед с последним ударом назначенного часа,
а для парижан допускается четверть часа опоздания.
В Москве простят и целый час.
«Что нам минуты, когда мы считаем время на сто-
летия?»
Так же, как Париж, опоясывают Москву бульвары,
и так же в ней много садов и палисадников. На окнах
чердаков и полуподвалов Парижа вы увидите все те же
старинные огненные герани и тех же желтых канареек в клетках. И одинаково в скверах и парках кормят
любители хлебными крошками зобастых голубей
и юрких воробьев.
И еще – нигде так много не целуются на улицах,
как в Москве и Париже при встречах и прощаниях.
(Я не говорю, конечно, о поцелуйчиках в метро или вечерком у заборов.) Только в Москве целуются взасос,
шлепая губами, как мокрыми калошами, а в Париже
беззвучно, по два раза, щека об щеку. В Москве целуются мужчины, едва между собою знакомые, в Париже лишь родственники.
И наконец, только у коренных парижан и москвичей я наблюдал ту великолепную, спокойную, многовековую уверенность, с которой они попирают старые
святые камни своего города, камни – свидетели радо-
183
А. И. КУПРИН
стей и печалей их далеких предков, камни, не раз политые горячей кровью и солеными слезами.
Для парижанина ничего не существует в мире, кроме Парижа и Франции. Францией он гордится с громким патриотическим пафосом. Гордиться Парижем
ему так же не придет в голову, как, например, гордиться вслух здоровьем, дыханием, двумя – а не одной –
ногами. Он просто, без всякого усилия знает, что лучший город в мире – Париж и что эта аксиома
безусловно принята всеми частями света и всеми
людьми, обитающими их. Французская провинция
всегда немного простовата, а потому и смешна для парижанина.
И москвич также непоколебимо сознает, что
прекраснее города, чем Москва, нигде не сыщешь.
Москва – всем городам голова. Провинция для него –
деревня. Только на Петербург он свысока и недружелюбно кивает головой: «То у вас в Питере, а то у нас
в матушке-Москве».
И конечно, в Питере все оказывается хуже… Но это
уже старый спор, старая обида порфироносной вдовы
против царицы.
P. S. Пишу почти накануне «Reveillov»
1
. За стеклами булочных и кондитерских уже выставлены традиционные пирожные, сделанные под каминное полено.
А в Москве в эту пору, бывало, лежали в ярко осве-
щенных витринах невинные белые ростовские поро-
1
Рождества (фр.).
184
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
сенки в заливном виде, с самодовольной улыбкой на
морде и с веточкой зеленой петрушки во рту.
В ночь с 24 на 25 декабря настоящему парижанину
полагается гулять напролет до утра. Коренной москвич
садился обедать после всенощной при первой звезде
«вифлеемской», начиная с кутьи и грушевого взвара.
А в окнах, кое-где, в разных этажах, сквозь спущенные занавески, уже сияли туманными золотистыми
гроздьями огни свечей на елках…
Когда все это было? Точно сто лет назад. Да и было ли?
«СВЕТЛАНА»
Посвящается милым рыбакам
Егорушке и «Светланочке»
Коля Констанди, пожилой, весь просоленный балаклавский рыбак, собирается наново вычистить и покрасить свою двухвесельную, стройную, видавшую
многие виды лодку. В помощники он выбирает – великая честь – вашего покорного слугу. Сначала мы тщательно выбираем место, откуда надо будет выволочить
лодку на сухой берег, и после долгих размышлений
и колебаний останавливаемся на новом берегу, на пустом пространстве между дачей доктора Петькова
и рыбокоптильным заведением Кефали. Туда-то мы
и втащили катом, переворачивая с боку на бок, непокорную лодку. Странно было, что она, столь легкая, веселая и послушная на ходу, в море, оказалась такой непомерно тяжелой и грубой на суше. Только изодрав
в кровь ладонь, я понял причину этого недоразумения:
дно «Светланы» оканчивалось свинцовым килем в пятнадцать пудов весом.
И все-таки эта работа по втаскиванию лодки (или
баркаса, как называл ее Коля) была куда как легкой по
сравнению с теми чертовскими усилиями, которые мы
употребляли на отдирание от лодки моллюсков и ракушек, которые наслоились на бортах лодки за время
ее многолетних стоянок во всевозможных бухтах
и пристанях. Отколупывать их руками было немыслимо – так мощно они вцеплялись в дерево. Приходи-
187
А. И. КУПРИН
лось орудовать молотком и слесарными инструментами. Хорошо было Коле Констанди! По мере того как
мы отскребывали эти петалиди-металиди, он кончиком ножа выковыривал их устрицеподобную мякоть
и, всхлебывая, жадно поглощал ее. Приглашал и меня
Коля полакомиться этим изысканным гастрономическим блюдом, но у меня как-то не хватало мужества
и отваги: очень уж пахли эти петалиди нашими московскими улитками и слизняками. Да и вообще греческая кухня, прекрасно изготовляющая рыбу с толченым орехом, с чесноком, изюмом и паприкой, весьма
падка на всякие морские гадости, из которых первая –
злой и ужасный восьминог.
Покончивши с надоедными ракушками, с которыми мы возились очень долго и без удовольствия,
мы перешли к капитальному ремонту лодки. Тут, кстати, судьба послала нам неожиданно третьего помощника.
Я уже давно приметил, что невдалеке от нас, так
шагах в ста, постоянно возится босой мальчишка лет
одиннадцати-двенадцати, загорелый дочерна, с видом
диким, лукавым и пугливо-недоверчивым. Я указал на
это явление моему атаману Констанди.
– Это – ничего, так себе, – небрежно ответил атаман. – Этот бамбино
падется. Постойте-ка, кирийе
1
– круглый сирота; живет где по-
2
, я его сейчас к делу при-
ставлю.
1
Мальчик (от ит. bambino).
2
По-гречески: господин. (Примеч. А. И. Куприна.)
188
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
Он свистнул в два пальца призывным боцманским
свистом и крикнул:
– Э! Спиро! Иди-ка сюда! Копейку можешь зарабо-
тать!
Спиро подошел с нахмуренным лицом, шагая бо-
ком, точно краб.
– Кали спера
1
, кирийе Коля, – сказал он сипло
и вставил палец в нос. – А ты не обманешь?
– Раз сказал – так слово мое крепче железа. Будешь
у нас работать и служить и каждый вечер на шабаш
получать живую государственную копейку.
Так поступил в нашу маленькую верфь одинокий
бездомный мальчуган Спиро, по-русски – Спиридон.
Первую свою заработанную копейку тотчас же положил за щеку с манерой молодой запасливой обезьянки,
и с этой поры Спиро сделался неутомимым работником и отличным, сообразительным помощником.
Должно быть, в нем проснулась древняя кровь тысячелетних предков, отважных листригонов, о которых
с почтительным страхом говорил еще Гомеров Одиссей.
Это чудо сделали: вековой извилистый и узкий залив, вековой глубокий запах моря, вековая работа над лодкой
и те вековые, ныне уже позабытые, горловые восклицания, которыми Коля Констанди поощрял ход работы.
Сначала Спиро служил только на побегушках: бегал
ко мне и к Коле домой за едою, к Юре Капитанаки
в кофейную за кофеем и за красным терпким вином
и в городские лавчонки за необходимым материалом.
1
Добрый вечер. (Примеч. А. И. Куприна.)
189
А. И. КУПРИН
Случалось посылать его и в Севастополь, за восемь
верст. Спиро бывал всегда одинаково быстр, исполнителен и ловок. Он не знал другого аллюра, как широкий галоп, причем на бегу ритмично щелкал себя пятками ниже спины, а совершая длинные пути, никогда
не забывал прицепиться к задку чужого экипажа и висеть на нем до того времени, пока кучер не показывал
ясного намерения огреть его кнутом, – странный и загадочный обычай всех кучеров. Что и говорить: куда же
мне было равняться в этом спортивном беге за неутомимым Спиро? Во мне было тогда добрых шесть с половиной пудов чистого веса. Между тем настали в нашей работе серьезные часы и минуты: пошли в ход
пакля, смола и дерево. Спиро то и дело стрелял к балаклавскому столяру. Коля ходил весь перемазанный
черным, несмываемым клеем и ругался на страшном
морском языке.
Наконец-то мы высохли и окрепли, а «Светлана»
обрела свою прелестную стройность. Оставалось прежде окраски подмалевать ее суриком. В этот период
все мы трое перемазались, как североамериканские
дикари, в красный цвет от ног до головы. Тогда стояли
горячие южные дни, пекло нас, как в печке. Сурик, на
что упорный в сушке материал, но и тот не устоял перед знойными лучами балаклавского солнца и вскоре
высох. Оставался один самый важный вопрос: в какой
же основной цвет решил атаман Констанди выкрасить
свой прекрасный баркас «Светлану»?
Только через три дня Коля сказал торжественным
тоном:
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]