Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Париж интимный
.pdf
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
свете женщин более порядочных, чем дамы из мелкой
французской буржуазии. Они прекрасные, любящие,
заботливые матери, внимательные и дружественные
жены, отличные, бережливые домохозяйки, замечательные стряпухи. Вспоминается мне, как очень, очень
давно говорил я на эту тему в Ялте с милым, ныне покойным, Чеховым. Тонкая наблюдательность его, конечно, вне сравнения. То, что я сейчас пишу, пишется
почти с его слов. А под конец нашего разговора он
сказал, улыбаясь своей тонкой и немного хмурой
улыбкой:
– Знаете что? Весь день француженка строит,
украшает и чистит свой дом: ну вот точно как птица
гнездо. Все для детей и мужа. А если муж вечером запоздает, то уж она без него ни за что не ляжет спать.
Прождет хоть целую ночь. Так вот и в курятнике: куры никак не заснут, если нет петуха, все возятся, а посадите к ним какого-нибудь нету шишку, хоть самого
плохонького, сейчас же успокоятся и заснут на насесте.
Настоящего французского парижанина никогда
нельзя увидеть болтающимся по улице праздно. Он или
идет из дому в свое бюро, в свою лавку, или возвращается из бюро или из лавки в свой дом. Их «маленький
завтрак» – это наш утренний чай: пьют кофе с хлебом
из огромных, емких каменных чашек. Их завтрак –
наш обед. Их обед – наш ужин. Ужинают поздно и не
грузно, а ложатся спать рано, часов около девяти.
Утром же в половине седьмого французский буржуа
уже фыркает над умывальником. Это – зимою. А вес-
171
А. И. КУПРИН
ною и летом мелкие буржуа обедают при открытых
окнах. С улицы можно увидеть и щегольскую сервировку, и ослепительное столовое белье, дружную, непоколебимую семью. Обедают открыто. У нас, в бывшей
России, про обедневшую крестьянскую семью говорили полужалостно-полупрезрительно: «Занавесившись
едят». Вот во Франции-то и нет этого «занавесившись»,
так же как нет и спанья среди дня, этой растлевающей
тело и дух распущенности. Перед отходом ко сну буржуазная парижанка-лавочница позволяет себе «взять
немного свежего воздуха». Она открывает окно и, облокотившись на подоконник, высовывается на улицу:
мало ли чего интересного можно увидеть у соседей
справа и слева, в их гостиных и кухнях, да и на самой
улице? Но проходит десять – пятнадцать минут, и прелестная полная женская фигура уходит вглубь, с железным шумом захлопывая оконную раму. Она торопится, следуя мужнину зову, «прыгнуть» в «национальную
постель» для сладкого отдыха после дня, проведенного
в сплошной работе.
Вот вам средние буржуазные французские женщины – подавляющее большинство парижского населения, – все эти жены и подруги мясников, булочников,
молочников, слесарей, малюсеньких чиновников,
счетчиков, контролеров и так далее. О дамах из финансовой буржуазии не говорю, потому что ее не
знаю. Может быть, всего лишь одна сотая процента
французских женщин (не парижских) ошеломляет
иностранцев фальшивыми бешеными страстями, но
и у этого ничтожного меньшинства всегда живет в ду-
172
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
ше серьезное стремление к дому, к детям, к скромной
обеспеченности.
Говорят, французы скупы. Нет, они бережливы.
Они знают, что деньги потому делаются круглыми
и плоскими, чтобы у вздорных глупцов они легче катились ребром, а у разумных – удобнее складывались
в стопки.
Какая же это скупость, если необычайно тяжкая по
тому времени контрибуция 1871 года была покрыта
народом в течение шести месяцев. Клемансо в 1918 году, в дни перемирия, торжественно заявил: «Победой
мы обязаны тому, что французский народ не пожалел
для нее ни денег, ни собственной крови».
Говорят, что французы не хотят рожать детей. Нет,
в теперешнее сумбурное и зыбкое время они боятся
страшной ответственности за ребенка. Но поглядите,
какой любовью, предупредительностью и вниманием
окружены в Париже дети – это воистину короли Парижа. Право, есть только два народа на свете – Париж
и Япония, где так обожают цветы, детей и улыбку.
Общая любовь к детям – это любовь к нации. Вот
почему я и думаю: все мы вернемся, и, вероятно, скорее, чем предполагаем и гадаем, домой, в Россию. О,
я совсем не хочу знать о том, как многознающие, многоопытные деятели с крупными, почтенными, давно
любимыми именами станут созидать будущую великую Россию. Я бы только хотел, чтобы мы, люди простые, памятливые и чувствительные, не забывали твердить: счастлив и крепок тот народ, который привык
к мудрой бережливости, который уважает свой дом,
173
А. И. КУПРИН
который трудится ревностно и отдыхает вовремя, который в детях видит залог будущего здоровья нации.
Ведь такие уроки втуне не проходят?
Однако мысль о международных путешественниках, которые, ничего не видя и ничему не учась, развешивают мимоходом (о, моя бедная родина!) ярлыки
странам и народам, увлекла меня далеко в сторону. На
днях я вернусь к домашнему Парижу.
БАРРИ
Париж сказочно велик. В сущности, это не один
город, а двадцать отдельных городов, не считая множества пригородов, которые, постоянно разрастаясь,
инстинктивно тянутся на слияние с центром. С уверенностью можно сказать, что нет ни одного человека на свете, который знал бы весь Париж.
Так и я, ваш покорнейший слуга, никогда бы не
удосужился посетить собачье кладбище, расположенное на зеленом островке, в Аньере, неподалеку от моста Клиши, если бы не печальный случай. На днях ночью в преддверии нашего дома умер наш старый (по
кошачьему возрасту) милый и добрый кот Ю-ю, даривший девять лет и нашу семью, и близких наших
знакомых своею деликатной, ласковой и теплой дружбой. За всю свою жизнь он никого не оцарапал и не
огорчил, хотя в юношеские годы загрыз насмерть нескольких рыжих, крупных крыс, тех, что живут обыкновенно в грязных трубах канализации и отличаются
силой и злобностью. Конечно, не зазорно посмеяться
иногда над чрезмерною сентиментальностью, особенно в наш деловой и черствый век. Но бывает сентиментальность простительная и почтенная. Я бы никогда не
решился и подумать о том, чтобы можно было хладнокровно бросить в помойную яму тело усопшего друга
или отправить его на салотопенный завод. Вот потомуто мы и отвезли холодные останки нашего Ю-ю на
аньерское кладбище для животных. Отворяется с тихим звонком железная калитка.
175
А. И. КУПРИН
Лежавший около маленького домика могильщиков,
медленно подымается старый, седомордый и бельмистый пес глиняного цвета. Он подходит к новоприбывшим, строго их обнюхивает и лениво возвращается на
прежнее место. Рахитичная, замурзанная девочка лет
трех-четырех лазает по задворной куче, хромо переступая раскоряченными худенькими ножками. Из
сторожки выходит женщина средних лет и тихо разговаривает с нами. У меня почему-то с детства сложилось предвзятое мнение о гробовщиках как о людях
вовсе не печальных, склонных к юмору, к философии,
к вину и по натуре грубоватых. Женщина, которая
провожает нас, наоборот, тиха, приветлива, немногословна и участлива. Всем, чем можно: ласковостью голоса, приязнью взора, чуть заметным покачиванием
слегка склоненной головы, слабым вздохом, – она как
будто бы выражает нам свое маленькое, скромное сочувствие.
– Какой породы был ваш бедный, очаровательный
кот?
Кладбище невелико. Прямая стрела дорожки прорезывает его посредине. Слева и справа восемь низеньких параллельных аллеек, уставленных маленькими памятниками из белого, розового и красного
мрамора, из полированного песчаника разных цветов.
Между могилами много зелени: мирты, лавры, сирень,
боярышник и крошечные кустики осенних ярких
цветов. Все здесь как-то мелко, миниатюрно. Не оттого ли, что людям мнится, будто души кошек и собак
гораздо ничтожнее душ человеческих? Но вряд ли
176
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
мысль о таком различии приходила когда-нибудь в голову творца.
Проходя медленно по аллеям кладбища, скоро добредешь до берега островка. Там крутой спуск вниз.
Там сквозь тесные ветви и густые листья диких деревьев видна быстротекущая Сена, слышен ропот
и плеск ее вод. Ничто другое не гармонирует так меланхолично с вечным покоем кладбища, как непрестанное, вечное журчание живой воды. И не оттого ли
на аньерском кладбище собак и других животных стоит такая почтительная тишина? Никто не говорит, не
курит, и улыбки так нежно-задумчивы.
На каждом надгробном монументе есть или скульптурный портрет, или высеченная надпись, чаще –
и то и другое. Изваяния трафаретно изящны. Эпитафии трогательны, хотя – нечего греха таить – по
большей части слащавы и чуть-чуть глуповаты. Но что
поделаешь? Искусство кратких надписей есть самое
трудное из искусств. «Тише! Мими не умер, а спит,
и он все слышит…», «Живые души не умирают. До
свидания, мой маленький…», «Трезору, разделявшему
со мною одиночество и нужду», «Прощай, Ки-ки, как
тяжело возвращаться в опустелый дом…» Идут ряды
возвышенных гиперболических эпитетов: «Несравненному», «Сладкому», «Единственному», «Восхитительному», «Незабвенному» – и так далее. Когда вы
входите на кладбище, ваше внимание невольно задерживает большой, высоко поставленный монумент.
Уходя, вы непременно остановитесь перед ним еще
на несколько минут.
177
А. И. КУПРИН
На фоне скалистой горы стоит большой, мощный
пес. Лоб его прорезан глубокой вертикальной морщиной. Взгляд пристальный и серьезный. Девочка-ребенок прильнула к собаке, обняла ее и радостно улыбается. Надпись на цоколе гласит: «Барри, сенбернар. Спас
жизнь сорока человекам. Был убит сорок первым».
Должен сказать, что о знаменитом Барри я услышал
впервые около полвека тому назад и до сих пор не перестаю слышать его славное имя. Но подробности
о его кончине мне совсем не известны, а в моем полном Ларуссе собака Барри не значится. Может быть,
кто-нибудь из читателей «Иллюстрированной России»
знает и сообщит нам?
Когда смотришь на монумент Барри и читаешь эту
воистину прекрасную краткопись, то чувствуешь, как со
всех памятников кладбища стирается все выспреннее,
неуклюжее, домодельное, претенциозное и остаются
только три старые слова: «Собака – друг человека».
Перед тем как уйти с кладбища, я справился в кабинке могильщиков об одном хорошо мне знакомом
псе, похороненном здесь около года назад. Я не знал ни
месяца, ни числа, ни кладбищенского номера. Знал его
имя – Марс и фамилию его земных друзей – Гандельман. Могильщики быстро справились в большущих
книгах и тотчас же дали мне точное указание. Над прахом милой, доброй собаки, немецкой овчарки, было
скромно начертано: «Наш Марс, о ком так горюем».
Этот Марс, помесь собаки с волком, приехавший
в Париж из Петербурга через Швецию, был удивительным провидцем душ человеческих, знатоком па-
178
ПАРИЖ ИНТИМНЫЙ
рижских адресов. Я писал ему письма и гулял с ним по
Булонскому лесу. Он хорошо знал меня. Отношения
у нас были хорошие и спокойные. Он не любил собачьих нежностей, но при встречах мы радовались.
Вот теперь, когда я прихожу в его бывший дом и в
его бывшую семью и надавливаю кнопку электрического звонка, то вдруг ловлю себя на беспокойной
мысли: «Чего-то нет, чего-то мне не хватает». И вдруг
пойму: «Ах! Не слышу я басистого Марсова голоса…
И никогда я его не услышу…»
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]