Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Луг зелёный. Критика
.pdf
ЛУГ ЗЕЛЁНЫЙ
формам – и ни к одной. «Трилогия» продолжается в его
критической трилогии: «Гоголь и Черт», «Толстой и Достоевский», «Грядущий Хам». Теперь задумал он трилогию драматическую. Скоро у него будет три трилогии.
Но это – все то же, все одна трилогия: тройственный
знак Единого Лика, Единого Имени – «Непостижного
Виденья». Не понять его романов без его критики.
И критики – без романов.
Вероятно, драмы еще раз по-иному объясняют нам и
критику, и романы, – в свою очередь объясняясь ими.
«Бедный рыцарь» – как часто его упрекают в схоластике! Между тем и схоластика, и археология, и вся
мертвенность некоторых художественных групп, – не
придает ли все это Мережковскому подчас неуловимую прелесть? У него есть своя прелесть. Может быть,
эта прелесть несоизмерима с прелестью строго художественного творчества. Но Мережковский не художник. Его нельзя мерить чисто эстетическим масштабом. А если приходится мерить, – удивляешься, как
еще его высоко ставят, как не видят грубых и ясных
недочетов в его творчестве!
Но как бы строго ни осуждать художника-Мережковского, всегда найдем мы в нем нечто не разложимое
ни на искусство, ни на критику; вместе с тем это «нечто» не идет в счет художественных достоинств его
«Трилогии».
Я нарочно старался разложить «Трилогию» на схоластику и археологию, чтобы иметь право сказать о Мережковском то, что думаю: – он не художник. Но он и
не «не-художник». Он не художник только.
111
Андрей БЕЛЫЙ
Я не хочу сказать, что он больше художника. Еще менее хочу я сказать, что он меньше. Для уяснения его деятельности приходится придумать какую-то форму творчества, не проявившуюся в нашу эпоху. Эта эпоха наша,
должно быть, подходит к новым творческим возможностям. Об этих возможностях заговорил Мережковский
(о, нет – не словами: музыкой слов!). Он как будто лучше
знает неведомый нам язык. Но мы этого языка не знаем.
Мережковский пытается привести свой язык к нашим
понятиям, путается, смешивает слова. Но культурные
люди стараются не замечать акцент иностранца.
Настаивать на том, что «Трилогия» Мережковского
страдает многими художественными недочетами, и
при этом смотреть на Мережковского только как на
художника, – значит совершать бестактность: надевать
на него «тришкин кафтан». Анализировать его идеологию – значит укорачивать рукава этого кафтана.
Мережковский – вопиющее недоумение нашей
эпохи. Он – загадка, которая упала к нам из будущего.
Построил книжную башенку; ее можно было бы подать на чайном подносе. Из щепотки порошка растут
1
фараоновы змеи
. Из книжной башенки Мережковского выросла вавилонская башня – идей, символов, загадок? Не знаем. Сам Мережковский, с подзорной трубой в руках, взошел по ней и скрылся от нас в облаке.
Мы не ведаем точно, где он и что с ним. Анализируем
фундамент башни: одно подножие ее – искусство, другое – религия, третье – схоластика, четвертое – критика. Сама башня – ни то, ни другое, ни третье. Иногда
1
Известный химический опыт.
112
ЛУГ ЗЕЛЁНЫЙ
сверху падает на нас дождь печатных листов: это Мережковский пытается с нами разговаривать.
На одном свитке написаны стихи, на другом – замечательное исследование о Серафиме Саровском. На
третьем странное словопроизводство: будто бы «пошло
то, что пошло» (предполагается «пошло в ход»).
Но все, что бы ни писал Мережковский, странным
каким-то сияет светом. Мы ждем, позовет ли он нас на
свою башню, сойдет ли к нам со своей подзорной трубой; иногда нам кажется, что башня его рассыплется,
как рассыпаются «фараоновы змеи», когда к ним прикасаешься пальцем.
Может быть, снимется он со своей башни и улетит;
может быть, уже летел (почем мы знаем, кто там сверху
нас окликает). Может быть, Мережковский уже замерз
там, за окнами, а разговаривает с нами ветер: ветер свевает его листки, а мы думаем, что это нам посылает грамоты наш заоблачный звездочет. Нет, это не так.
1907
Ф. СОЛОГУБ
I
«Хочется сказать: «Это он о себе». Нет, мои милые
современники, это о вас» («Мелкий бес». Предисловие
автора).
«Чур-чурашки, чурки-болвашки, веди-таракашки. Чур
меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур» («Мелкий бес»).
Жизнь, по Сологубу, это капли, продаваемые подозрительным армянином: «Каплю выпьешь – фунт убу-
113
Андрей БЕЛЫЙ
дет. Капля – фунт. Капля – рубь. Считай капли, считай
рубли» («Истлевающие личины»).
Это он про себя?
«Нет, мои милые современники, это про вас». Э, да и
нужен же на него заговор: какой барин нашелся!
Чур-чурашки, чурки-болвашки, веди-таракашки.
Чур меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур.
Господин автор, что с вами?
«Что вы, поменьше как будто?.. Да и похудели... Вниз
растет... Стремится к минимуму... По-настоящему его
бы в участок... «Баринок»! И чиновники смотрят на него
с суровым осуждением... Как осмелились идти вы против видов правительства?.. Уже он свободно ходит под
столом... Стыд, и срам!» («Истлевающие личины»). Грозит кулачками смеющимся ребятам: «Нет, мои милые
современники, это я о вас».
Чур-чур-чур!
«Смешался с тучей пляшущих в солнечном луче пылинок» («Истлевающие личины»). Исчез, может быть, с
мелкими, как пылинки, смешался с таракашками нежитями: еще, пожалуй, в суп заползет.
«Чур-чурашки. Чур-болвашки, веди-таракашки». Вы
успокоились теперь, милые современники? Решим же
«по сношению с Академией Наук... считать его выбывшим за границу» («Истлевающие личины»).
II
Нет, не стряхнешь Сологуба с действительности русской. Плотью он связан с ней и кровью. В Чехове начался, в Сологубе заканчивается реализм нашей литерату-
114
ЛУГ ЗЕЛЁНЫЙ
ры. Гоголь из глубин символизма вычертил формулу реализма: он – альфа его. Из глубин реализма Сологуб
вычертил формулы своей фантастики: недотыкомку, ёлкича и др.; он – омега реализма. Чехов оказался внутренним, но тайным врагом реализма, оставаясь реалистом.
Сологуб поднял знамя открытого восстания в недрах реализма. Как-то странно соприкоснулся он тут с великим
Гоголем, начиная с жуткого смеха, которым обхохотал
Россию от древнего города Мстиславля до стен Петрограда и далее – до богоспасаемого Сапожка. Персонаж
Сологуба всегда из провинции, и страхи его героев из
Сапожка: баран заблеял, недотыкомка выскочила из-под
комода, Мицкевич подмигнул со стены – ведь все это
ужасы, смущающие смертный сон обывателя города Сапожка. Сологуб – незабываемый изобразитель сапожковских ужасов. Обыватель из Сапожка предается сну
(не после ли гуся с капустой?); при этом он думает, что
предается практическим занятиям по буддизму: изучает
состояния Нирваны, смерти, небытия; не забудем, что
добрая половина обитателей глухой провинции – бессознательные буддисты: сидят на корточках перед темным, пустым углом. Сологуб доказал, что и переселяясь в
столицы, они привозят с собой темный угол: доказал, что
сумма городов Российской империи равняется сумме
Сапожков. В этом смысле и пространства великой страны нашей суть огромнейший Сапожок.
Так соприкоснулся с Гоголем этот своеобразный антипод Гоголя. И слог Сологуба носит в себе иные черты
гоголевского слова: отчеканенный, простой и сложный
одновременно; только лирический пафос Гоголя, начертавший яркие такие страницы, превращается у Сологу-
115
Андрей БЕЛЫЙ
ба в пафос сурового величия и строгости. Далеко не всегда поднимается Сологуб в слоге до себя самого: грязные
пятна неряшливого отношения к словесности встречают нас на всем пространстве его романов. Не всегда покрыты они словесной нивой; много сухого, потоптанного жнивья; много торчащих метел полынных. Но с иных
мест его творений много уносим мы богатств в житницу
нашей словесности. Часто фразы его – колосья, полные
зерен; нет пустых слов: что ни слово, то тяжелое зерно
тяжелого его слога, пышного в своей тяжести, простого
в своем структурном единообразии.
«И вот живет она, ему на страх и на погибель, волшебная и многовидная, – следит за ним, обманывает, смеется, – то по полу катается, то прикинется тряпкой, лентой, веткой, флагом, тучкой, собачкой, столбом пыли на
улице и везде ползет, бежит... – измаяла, истомила его
зыбкой своею пляскою» («Мелкий бес»). Какое обилие
определений (волшебная, многовидная), глаголов (следит, обманывает, смеется, катается, прикинется, ползет,
бежит, измаяла, истомила); и далее: прикидывается –
тряпкой, лентой, веткой, флагом, тучкой, собачкой, столбом пыли, зыбкой пляской. Развертывая фразу, всякий
банальный писатель наполнил бы этой фразой страницу.
Сологуб сжимает многообразие признаков недотыкомки в одну фразу. Для усиления нужного ему впечатления
он дважды повторит одно прилагательное: «и от этих быстрых сухих прикосновений словно быстрые сухие огоньки пробегали по всему его телу»; «на ее темных краях загадочно улыбался темный отблеск»; «легкий призрак летних снов» (здесь аллитерация для аналогичной роли); «с
темного неба темная и странная струилась прохлада»; в
116
ЛУГ ЗЕЛЁНЫЙ
последнем примере образец другого излюбленного им
приема: ради величавости отставляет прилагательное от
существительного глаголом: «тяжелую на его грудь положил лапу», «яркие загорались в черном небе звезды».
В оригинальности средств изобразительности он тоже
мастер: «тучка бродила по небу, блуждала, подкрадывалась, – мягкая обувь у туч, – подсматривала».
Вот какой слог этого большого писателя: тяжелый
его слог, тяжелый, пышный; в пышности единообразный; в единообразии простой.
Такова же идеология этого задумчивого летописца:
тяжелая его идеология, причудливая; в причудливости
единообразная; в единообразии простая.
Действительность нашего мира, как и действительность инобытия, распылил: здесь и там соединяет в себе
пылинка-недотыкомка «с головою и ножками», попискивает: «я». Люди, боги, демоны, звери приводятся к основной единице, пискучей пылиночке; как и она, они пищат, а призрачная жизнь писк суетливого, бессмертного
небытия превращает в плач, глас, хохот, рев. Недотыкомке противополагается то, что ни здесь, ни там, нигде, никогда – смерть. Человек соединяет в себе пыль и смерть:
развивающееся сознание убивает призрачную жизнь человека, угасающее сознание преодолевает эту жизнь в
попрыскивающий писк взвизгнувшей пыли – в бессмертный писк бессмертной пыли. Над ней «с темного
неба темная и странная струилась прохлада» – искони,
искони: струилась, струится: струясь, проструится.
К демонизму приложил Сологуб детерминистический метод: получился детерминистический демонизм,
117
Андрей БЕЛЫЙ
т. е. в демонизме отсутствие демонизма. И если Гоголь
неудачно пытался убить свой демонизм реализмом, Сологуб в наследии Гоголя покончил с демонизмом навсегда, воображая при этом, будто он воскрешает демонизм. Но об этом ниже.
Люди пошли от пыли: вот космогония Сологуба; им
остается либо кануть от пыли в смерть, либо снова ввалиться в пыль родную. Рязановы, Мошкины (анархисты, революционеры, богоборцы) идут первым путем.
Народ степенный, богобоязненный, чиновный – Саранины, Передоновы – вторым. Оба пути проваливают
реализм действительности, в частности – действительности русской. Лучше умереть в юности: и нежностью
необычайной Сологуб благословляет смерть отроков,
убегающих от передоновщины, и отроковиц, презирающих жизнь – «бабищу румяную и дебелую»: крепко
невзлюбил он Сапожок.
Гоголь начал с колдунов и басаврюков, а кончил Невским Проспектом: но Невский Проспект оказался завесой – и дырявой завесой: какой-то басаврюк выставил из дыры нос: и нос заходил по Невскому; чего доброго, заходили и ноги без туловища; наконец, котелок
на палке. Реализм жизни русской сумел-таки проклятый колдун разложить на носы. По всем правилам искусства Сологуб довершил разложение: он – первый
атомист; взвешивает действительность русскую на
атомные весы; и недотыкомка – единица его веса:
она – пылинка с головкой и с ножками, прикидывается бациллой; заползет в нос; человек чихнет, простудится: пришел – разломала; глядь – «и тогда быстро выбежала из угла длинная, тонкая лихорадка с некрасивым
118
ЛУГ ЗЕЛЁНЫЙ
лицом... обнимала...» («Истлевающие личины»). Уже не
нос басаврюкин глядит из дыры на Сологуба, а миллиарды басаврюкиных бацилл свободно крутятся в пыли.
О Сапожок: не спасешь, но погубишь!
Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-таракашки.
Чур меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур.
А букашки да таракашки так и поползут на заклания, и
даже окажется, что «от мамзели клопы в постели»
(«Мелкий бес»).
Человек-недотыкомка, – как старая нянька Лепестинья, лепечет, пыль лелея, лепет да нашепты, и притом совершенно несознательно; а как только сознает
ужас своего положения в Сапожке, то превращается в
тоскливого, милого маленького ворчуна, ёлкича, у которого украли жизнь, зеленую елку:
Елкич в елке мирно жил.
Елкич елку сторожил.
Злой приехал мужичок,
Елку в город уволок.
Миленький ёлкич смерти протягивает маленькие
ручки свои – родной, родной он смерти протягивает
ёлкич ручки, когда «надвинулись докучные явления».
III
Прост донельзя метод построения Сологуба: треугольник – человек (пленный ёлкич), недотыкомка и
смерть; теза, антитеза, синтез; верхняя посылка, нижняя посылка, умозаключение; бог, мир, черт; богоспаса-
119
Андрей БЕЛЫЙ
емый Сапожок, обыватель, читающий книжечки по
буддизму, и обывательщина, оные не читающая (дебёлая дама); первая степень сознательности – у Паки
мама, у обывателя Сапожка в окне сапожковская пыль;
вторая степень сознательности – у Паки мама злая, у
обывателя в комнате из окна много пыли; третья степень сознательности – Пака от мамы «махни-драла»,
обыватель из Сапожка в смертный колодец «махнидрала»; и вывод: в Сапожке злые мамы, в Сапожке много пыли, в Сапожке глубокие колодцы, в Сапожке обыватель от пыли «махни-драла» в колодец. Сологуб поворачивает треугольник свой то основанием вверх, то
основанием вниз; Сологуб меняет посылки единого
своего умозаключения; оттеняет буддиста сапожковца
сапожковцем не буддистом, и обратно; и кончает тем,
что вносит в Сапожковскую управу проект об увеличении числа колодцев; сапожковцы прячут от него детей,
а он в костюме далай-ламы усаживается перед колодцами: «Дыра моя, спаси меня». Везде и во всем дивно
описанная повесть о том, как обыватель сего града стал
дыромоляем, сиречь буддистом.
«Пака в плену. Он – принц... Злая фея приняла образ
мамочки... Мальчики проходили... – “Кто же ты?’’ – “Я
пленный принц...» – “Ей-Богу, освободим...’’ И вот уже
был вечер... Обед приближался к концу... В открытое окно
столовой влетела черная стрела... С краснеющейся на ней
надписью... И в то же время за окном детский голос выкрикнул площадную брань... – “Началось’’,– подумал
Пака (началось освобождение)... Но злая фея увозила
Паку... Все на месте, все сковано, звено к звену, на век зачаровано, в плену, в плену» («Истлевающие личины»).
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]