Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Козлиная песнь
.pdf
КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ
Он встал и пожал мне руку.
– Мне искренно жаль, что вы живете в том мире, который
изображаете.
К нему шел Тептелкин.
Они серьезно и как вежливые люди поздоровались. Они
не хлопали друг друга по плечу.
Прошли по аллее. Я прошел мимо мечети, сел в трамвай. «Ты
сумасшедший, все же сумасшедший», – подумал я.
Я вошел в дом, очинил карандаш.
– Нет, – сказал я, – надо выяснить, что сейчас они делают.
Они, должно быть, опять заняты скверным и нехорошим делом.
Я покрутил усы, вышел, положил ключ в карман, посмотрел,
при мне ли карандаш и бумага. Ночь была белая.
Колонны выступали то парами, то тройками, то четверками.
Ко мне пристало существо в одежде сестры милосердия.
– Я – Тамара, – сказала она.
– А где твое одеяло из белого атласа? – спросил я, – одеяло из
дорогой материи стоби, из индийского коленкора, из гиландского
шелка, подушка шелковая цвета фиалки, вуаль золотая с кисточкой?
Она навела на меня лорнет.
– От вас воняет пивом, – сказала она. – Но вы, должно быть,
чистенький мужчинка. Идемте ко мне.
– Ладно, – ответил я, – в другой раз. Сейчас я ужасно занят.
Сейчас мне некогда.
– Ничего, ничего, – ответила она, – можно и тут, отойдемте
в сторонку.
Видя, что я не останавливаюсь, крикнула:
– А может быть, вы литератор, вы ведь все, подлецы, нищен-
ствуете. Я одного взяла на содержание, Вертихвостова. Он стихи
мне про сифилис читает, себя с проституткой сравнивает. Меня
своей невестой называет.
– Отстаньте, дорогое существо, – сказал я, – отстаньте. Я не
литератор, я любопытствующий.
41
КОНСТАНТИН ВАГИНОВ
Она шла за мной и проводила меня почти до площади Жертв
Революции. Там она села на скамейку и заплакала.
– Кой черт вы плачете? – спросил я ее. – Или вам жаль шубы из
горностая, иль другой, из каракумского меха с жемчужинами на
отвороте, или колец из ништадтской бирюзы, или накидки из ткани хорасанской, или шахмат из рыбьих зубов, шкатулок из янтаря?
– Я хотела бы покататься на велосипеде, я ведь одна из ло-
шадок полковника Бабулина, я хочу, чтобы вокруг меня были
офицеры.
Тут я только заметил, что ее совершенно развезло.
«Пьяница», – подумал я и удвоил шаг.
Был второй час ночи, когда я подошел к дому, где жил Тептел-
кин. Дворник пропустил меня. Я прошел в полуразрушенный
флигель, встал против окна Тептелкина. Они сидели за столом,
горела керосиновая лампа, они что-то читали, жарко спорили.
Иногда неизвестный поэт вставал и прохаживался по комнате.
«Что они читают, о чем говорят? – подумал я. – Наверно, хихикают над современностью».
– Я думаю, – поднялся неизвестный поэт, – наша эпоха геро-
ическая.
– Несомненно героическая, – подтвердил Тептелкин.
– Я думаю, что мир переживает такое же потрясение, как
в первые века христианства.
– Я убежден в этом, – ответил Тептелкин.
– Какое зрелище перед нами открывается! – заметил неиз-
вестный поэт.
– В какой интересный момент мы живем! – восторженно
прошептал Тептелкин.
– Однако, пора, – отошел неизвестный поэт от окна. – Я возь-
му у вас Данта.
– Конечно, – ответил Тептелкин.
Неизвестный поэт подошел, закрыл книгу, положил ее в кар-
ман. Стал прощаться.
ГЛАВА IX.
ПОЭТ СЕНТЯБРЬ
И НЕИЗВЕСТНЫЙ ПОЭТ
Однажды неизвестный поэт читал стихи в уголке имени Кру-
жалова.
Вокруг него извивался пьяный, бородатый, в ситцевой рубахе
человек и почти плакал от восторга.
– Боже мой, – повторял он, – какие гениальные стихи! О та-
ких стихах я мечтал всю жизнь!
Знакомые барышни дружно хлопали неизвестному поэту. Че-
ловек в ситцевой рубахе дохнул на него винным перегаром, потряс руку.
– Ради бога, зайдите ко мне, моя фамилия Сентябрь. Неиз-
вестный поэт достал из кармана обрывки исписанных бумажек,
выбрал на одном из них свободное место, записал адрес.
– Я приехал из Персии, зайдите ко мне, я давно не слышал
настоящих стихов, – сказал человек в ситцевой рубахе.
На следующий день неизвестный поэт отправился к Сентябрю.
Сентябрь жил в другой части города, в так называемом доход-
ном доме, т.е. в высоком доме с узеньким, как колодец, двором,
с большими, со всеми удобствами, квартирами на улицу и маленькими, в боковых флигелях и заднем фасаде, неумолимо однообразными, повторяющимися по одному плану снизу вверх.
Неизвестный поэт позвонил. Дверь ему отворил Сентябрь,
трезвый, в высоких сапогах, в чистой рубахе, подпоясанный
ремнем.
43
КОНСТАНТИН ВАГИНОВ
В первой комнате посредине стоял стол, накрытый скатер-
тью, на нем остатки еды. Вокруг стола четыре покоробленные
дож дем венские стула. На гвоздике висело пальто, порыжевшее
от времени, и кофточка жены. Половина комнаты была отгорожена шкафом, за ним стояло брачное ложе Сентября.
Неизвестный поэт отложил свою палку, украшенную епи-
скопским камнем, положил шляпу и с искренней симпатией посмотрел на Сентября. Он уж многое знал о нем. Знал, что тот
семь лет тому назад провел два года в сумасшедшем доме, знал
нервную и ужасную стихию, в которой живет Сентябрь.
– Я со вчерашнего дня не могу успокоиться, – говорил Сен-
тябрь, – до сумасшедшего дома, в сумасшедшем доме и в Персии мне чудились такие стихи, как будто вы умирали не раз, как
будто вы не раз уже были.
Неизвестный поэт осмотрел комнату.
– Прочтите мне свои стихи, – сказал он.
– Нет, нет, потом. Вот моя жена.
Из-за шкафа вышла худенькая женщина с семилетним чи-
стеньким, красивым мальчиком.
– Вот мой зайченыш Эдгар. Это необыкновенный поэт, –
сказал он ребенку, показывая глазами на неизвестного поэта.
– Пушкин? – спросил мальчик и широко раскрыл глаза.
Сентябрь провел неизвестного поэта в свою комнату. Узень-
кая кровать (отдельное ложе Сентября), прикрытая фиолетовым
одеялом с черными горизонтальными полосами. Тоненькая подушка служила изголовьем. Вся исчерканная рукопись валялась
посредине постели. На подоконнике стоял стакан и дыбилась начатая осьмушка махорки. У стены черный столик и стул. Комната была оклеена обоями с яркими розами.
Сентябрь и неизвестный поэт сели на постель.
– Зачем вы приехали сюда! – Помолчав, неизвестный поэт
посмотрел в окно. – Здесь смерть. Зачем бросили берег, где печатались, где вас жена уважала, так как у вас были деньги? Где вы
44
КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ
писали то, что вы называете футуристическими стихами. Здесь
вы не напишете ни одной строчки.
– Но ваши стихи? – ответил Сентябрь.
– Мои стихи, – неизвестный поэт задумался, – может быть,
совсем не стихи. Может быть, они оттого так действуют. Для
меня они иносказание, нуждающийся в интерпретации специальный материал.
– Я не все понимаю, что вы говорите, – заходил Сентябрь по
комнате. – Я кончил только четырехклассное городское училище, затем я сошел с ума. По выходе из больницы стал писать
символистические стихи, ничего не зная о символизме. Когда,
затем мне случайно попались рассказы По, я был потрясен. Мне
казалось, что это я написал эту книгу; я только недавно стал футуристом.
Он остановился, приподнял край одеяла, вытащил из-под кро-
вати деревянный ящик, открыл его, достал рукопись, прочел:
Весь мир пошел дрожащими кругами,
И в нем горел зеленоватый свет.
Скалу, корабль, и девушку над морем
Увидел я, из дома выходя.
По Пряжке, медленно, за парой пара ходит,
И рожи липкие. И липкие цветы.
С моей души ресниц своих не сводят
Высокие глаза твоей души.
«Удивительную интеллигентность, – думал неизвестный поэт,
пока Сентябрь читал, – вызывает душевное расстройство.» Он
посмотрел в глаза Сентябрю: «Жаль, что он не может овладеть
своим безумием».
– Я написал это стихотворение, – снова заходил Сен-
тябрь по комнате, – еще до выхода из лечебницы. Я его тогда
45
КОНСТАНТИН ВАГИНОВ
понимал, но теперь совсем не понимаю. Для меня это сейчас
набор слов.
Он нагнулся и вынул из ящика другие стихи. Выпрямился,
снова стал читать.
В общей ритмизированной болтовне изредка попадались
нервные образы, но все в целом было слабо.
Сентябрь это почувствовал, сел на корточки, сконфуженно
принялся рыться в глубине сундука. Он вытащил книжечки
своих стихов, напечатанные в Тегеране, но и в них не было
ничего.
– Чайник вскипел, – остановившись в дверях, обратилась
к мужу жена, – Петр Петрович, пригласи гостя чай пить.
– Сейчас, сейчас – и Сентябрь в глухой безнадежности
скороговоркой стал читать свои недавние, футуристические
стихи.
Неизвестный поэт почти в отчаянии сидел на кровати.
«Вот человек, – думал он, – у которого было в руках безумие,
и он не обуздал его, не понял его, не заставил служить человечеству.»
От окна уже несло ночным холодком. Сентябрь и неизвест-
ный поэт прошли в соседнюю комнату.
Розовые сушки лежали на тарелке. Жена Сентября разливала
чай; маленькая, черненькая, морщинистая, но юркая, она быстро, быстро говорила, предлагала сушки, опять говорила. Наконец неизвестный поэт прислушался.
– Не правда ли, – продолжала она, – это безумие приехать
сюда, здесь страшно жить, а у него у Байкала родители крестьяне, дом – полная чаша, туда, а не сюда надо было ехать.
Керосиновая лампа мутно горела на столе. Отодвинув стакан,
семилетний Эдгар спал, положив на руки голову.
– Зайченыш мой, – склонился Сентябрь и поцеловал свое-
го сына.
Наступило молчание.
46
КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ
– Ты меня и сына погубишь, нам надо уехать, уехать! Встав
из-за стола, она принялась ходить по комнате.
Глубокой ночью спускался неизвестный поэт по лестнице.
На пустой улице, слушая замолкавшее эхо своих шагов, об-
локотился на палку с большим иерархическим аметистом, выпустил лопатки и задумался. Хотел бы он быть главою всех сумасшедших, быть Орфеем для сумасшедших. Для них бы
разграбил он восток и юг и одел бы в разнообразие спадающих
и вновь появляющихся риз несчастные приключения, случающиеся с ними.
Он с ненавистью поднял палку и погрозил спящим бухгалте-
рам, танцующим и поющим эстрадникам. Всем не испытывавшим, как ему казалось, страшнейшей агонии.
– Помогите! о помогите! – мерещилось ему, кричал девичий
голос из первого этажа.
Ничего не понимая, с силой, удесятеренной тоской, он, при-
храмывая, взбежал по лестнице, сбежал с нее и с разбегу кинулся
в окно. Глаза у него остановились, шея напряглась. Раз, раз! вцепился он в чей-то затылок и начал бить кулаками по голове; его
легко сбросили – он вцепился в горло; его откинули – он схватил
тяжелый стул. Ударил.
Стало тихо.
У ног его лежал Свечин. Никакой девушки в комнате не было.
«Вот так штука, – подумал неизвестный поэт, приходя
в себя, – черт знает что произошло.»
Вся квартира зашевелилась, захлопали двери, затопали ноги
по коридору.
Неизвестный поэт морщил лоб.
Побежали за постовым милиционером.
Выяснили, что в то время, как Свечин спал, в комнату ворвал-
ся через окно его знакомый и покушался его убить.
«Какая странная жизнь, – думал неизвестный поэт. – По-
видимому, во мне глубоко, глубоко живы ощущения детства.
47
КОНСТАНТИН ВАГИНОВ
Когда-то женщина мне казалась особым существом, которое
нельзя обижать, для которого надо всем жертвовать.
По-видимому, в моем мозгу до сих пор сохранились какие-то
бледные лица, распущенные волосы и ясные голоса. Должно
быть, подсознательно я ненавидел Свечина, иначе как могла возникнуть эта галлюцинация?»
Окно было забито досками, за досками была укреплена ре-
шетка; наверху виднелась узенькая полоска облачного неба; на
одной койке сидел неизвестный поэт, на другой – лежал пожилой заключенный.
Больше всех удивлен был этим происшествием Свечин. Он
его никак не мог объяснить. Он ходил обвязанный и пожимал
плечами.
ГЛАВА X.
НЕКОТОРЫЕ МОИ ГЕРОИ
В 1921–1922
С некоторых пор, с опозданием на два года, в городе – я гово-
рю о Петербурге, а не о Ленинграде – все заражены были шпенглерианством.
Тонконогие юноши, птицеголовые барышни, только что рас-
ставшиеся с водянкой отцы семейств ходили по улицам и переулкам и говорили о гибели Запада.
Встречался какой-нибудь Иван Иванович с каким-нибудь
Анатолием Леонидовичем, руки друг другу жали:
– А знаете, Запад-то гибнет, разложение-с. Фьютс культура –
цивилизация наступает…
Вздыхали.
Устраивались собрания. Страдали.
Поверил в гибель Запада и поэт Троицын. Возвращаясь с не-
известным поэтом из гостей, икая от недавно появившейся сытной еды, жалостно шептал:
– Мы, западные люди, погибнем, погибнем. Неизвестный
поэт напевал:
ГГ.
О, грустно, грустно мне, ложится тьма густая
На дальнем Западе, стране святых чудес…
Говорил о К. Леонтьеве и хихикал над своим собратом. Ведь
для неизвестного поэта что гибель? – ровным счетом плюнуть,
все снова повторится, круговорот-с.
49
КОНСТАНТИН ВАГИНОВ
«Подыми ножку и скачи», – хотелось ему посоветовать Трои-
цыну. Он хлопнул его по плечу: – Любуйся зрелищем мира, –
и показал на собачку, гадящую у ворот.
Троицын остановился – собак тогда еще мало было в городе.
– А все же грустно…чка, – он назвал неизвестного поэта
уменьшительным именем. – Вот пишешь стихи, а кому они
нужны. – Читателей нет, слушателей нет – грустно.
– Пиши идиллии, – посоветовал неизвестный поэт, – у тебя
идиллический талант; делай свое дело, цветок цветет, трава растет, птичка поет, ты стихи писать должен.
Помолчали.
– Луна. Звезды, – сладко зевнул Троицын. – Давай проходим
сегодняшнюю ночь.
– Проходим, – согласился неизвестный поэт.
На стоптанных каблуках, в лохмотьях, поэты шли то к По-
кровской площади, то на Пески, то к саду Трудящихся.
– Ты любишь и чувствуешь Петербург, – засмотрелся Трои-
цын у Казанского собора на звезды.
– Неудивительно, – рассматривая свои сапоги, заметил неиз-
вестный поэт, – я в нем присутствую в лице четырех поколений.
– Четыре поколения вполне достаточно, чтобы почувствовать
город, – доставая платок, подтвердил Троицын. – А я с Ладоги, –
продолжал он.
– Пиши о Ладоге. У тебя детские впечатления там, у меня –
здесь. Ты любил в детстве поля с васильками, болота, леса, старинную деревянную церковь, я – Летний сад с песочком,
с клумбочками, со статуями, здание. Ты любил чаек с блюдечка
попивать.
Помолчали.
Неизвестный поэт оглянулся.
– Я парк раньше поля увидел, безрукую Венеру прежде заго-
релой крестьянки. Откуда же у меня может появиться любовь
к полям, к селам? Неоткуда ей у меня появиться.
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]