Капитанская дочка

говаривал: «А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле». Между тем Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чу­лан. Я не мог не засмеяться. Швабрин сохранил свою важ­ность. «При всем моем уважении к вам, – сказал он ей хлад­нокровно, – не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду. Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело». – «Ах! мой батюшка! – воз­разила комендантша, – да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь? Сейчас расса­ди их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения, да каялись перед людьми».

дантша успокоилась, и заставила нас друг друга поцаловать. Палашка принесла нам наши шпаги. Мы вышли от комен­данта по-видимому примиренные. Иван Игнатьич нас со­провождал. «Как вам не стыдно было, – сказал я ему серди­то, – доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать?» – «Как бог свят, я Ивану Кузмичу того не говорил, – отвечал он, – Василиса Егоровна выведала все от меня. Она всем и распорядилась без ведома комендан­та. Впрочем, слава богу, что все так кончилось». С этим сло­вом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. «Наше дело этим кончиться не может» – сказал я ему. «Ко­нечно, – отвечал Швабрин, – вы своею кровью будете отве­чать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут при­сматривать. Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания!» И мы расстались, как ни в чем не бывали.

подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса Егоровна занята была хозяйством. Мы разговари­вали вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговари­вала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным. «Я так и обмерла, – сказала она, – когда ска­зали нам, что вы намерены биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не толь­ко жизнию, но и совестию и благополучием тех, которые… Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно виноват Алексей Иваныч».

ему или нет?

ся, – сказала она, – я думаю, что нравлюсь».

пинки, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал мне не­сколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовал­ся. Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного про­тивника. Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку. Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное. Я оглянулся, и увидел Савельича, сбегающего ко мне по на­горной тропинке… В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств.

ЛЮБОВЬ

положении, – отвечал Савельич со вздохом, – все без па­мяти, вот уже пятые сутки». Я хотел оборотиться, но не мог. «Где я? кто здесь?» – сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. «Что? Как вы себя чувствуете?» – сказала она. «Слава богу, – отвечал я слабым голосом. – Это вы, Марья Ивановна? скажите мне…» – я не в силах был продолжать и замолчал. Савельич ахнул. Радость изобразилась на его лице. «Опомнился! опомнился! – повторял он. – Слава тебе, владыко! Ну ба­тюшка Петр Андреич! напугал ты меня! легко ли? пятые сутки!..» Марья Ивановна перервала его речь. «Не говори с ним много, Савельич, – сказала она. – Он еще слаб». Она вышла и тихонько притворила дверь. Мысли мои волнова­лись. И так я был в доме коменданта, Марья Ивановна вхо­дила ко мне. Я хотел сделать Савельичу некоторые вопро­сы, но старик замотал головою и заткнул себе уши. Я с досадою закрыл глаза и вскоре забылся сном.

будет моя! она меня любит! Эта мысль наполняла все мое существование.

чил полковой цырюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал. Молодость и природа ускорили мое выздоровление, все семейство коменданта за мною ухаживало. Марья Ивановна от меня не отходила. Разумеется, при первом удобном случае я принялся за пре­рванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала меня терпеливее. Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители ко­нечно рады будут ее счастию. «Но подумай хорошенько, – прибавила она, – со стороны твоих родных не будет ли пре­пятствия?»

но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал, что лю­бовь моя не слишком его тронет, и что он будет на нее смотреть, как на блажь молодого человека. Я чистосердеч­но признался в том Марье Ивановне, и решился однако писать к батюшке как можно красноречивее, прося роди­тельского благословения. Я показал письмо Марьи Ива­новне, которая нашла его столь убедительным и трога­тельным, что не сомневалась в успехе его, и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостию молодости и любви.

жа в руках письмо. Я схватил его с трепетом. Адрес был написан рукою батюшки. Это приуготовило меня к чему­то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне ма­тушка, а он в конце приписывал несколько строк. Долго не распечатывал я пакета и перечитывал торжественную надпись: «Сыну моему Петру Андреевичу Гриневу, в Орен­бургскую губернию, в Белогорскую крепость». Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать, и с пер-

ния. Жестокие выражения, на которые батюшка не поску­пился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марьи Ивановне, казалось мне столь же не­пристойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала; но всего бо­лее огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Савельича, не сомневаясь, что поединок мой стал изве-