Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Держись в фарватере. Рассказы о жизни и любви
.pdf
лая своей еще детской любовью и не ожидала, что это светлое чувство может обернуться горечью в душе, тяжестью в теле и страхом
взглянуть любимому в глаза, а может, и потерять его навсегда. Это
были испуганные дети, нырнувшие с головой в омут взрослой жиз-
ни. Несколько дней они не встречались.
Наконец, собравшись с духом, взяв волю в кулак, Николай пошел к Насте. От смущения она не могла поднять на него глаз. Руки
их встретились. Он притянул ее к себе, обнял. Она прижалась
к нему. Так они и стояли, пока не совладали с собой. Оба успокоились и счастливыми глазами смотрели друг на друга, а через не-
сколько дней его забрали в армию.
Он обнял малыша, и тот прижался к нему всем своим малень-
ким тельцем. Ручонки обвили шею. В ухе Николая засопел малю-
сенький нос.
— Папа! Я знаю, ты был на войне.
Новое, неведомое чувство запело в душе Николая.
— Какое счастье! Я отец! Дурак! Дурак и еще раз дурак! Не хо-
тел возвращаться домой.
Прижимая к себе ребенка, встал с колен, обнял Настю. Их
окутал кокон любви, счастья и бесконечного доверия друг другу.
Время куда-то ушло. Тела стали почти невесомыми. Они перестали
ощущать землю под ногами, казалось, они летят! И тут Николай
начал молиться:
— Господи! Спасибо тебе! Ты не покинул меня в самую трудную
минуту. Ты сохранил мне жизнь, любовь и подарил сына! Я в не-
оплатном долгу перед тобой. Спасибо тебе, моя любимая, за сына.
— За это нужно благодарить моих родителей. Это им нужно
поклониться, — отвечала Настя. — Если бы не они, неизвестно,
как бы все сложилось. О том, что я беременна, узнала на третьем
месяце. Болела голова, началась рвота. Скрывать было бессмыс-
ленно. Мама все поняла: «Доча, иди-ка сюда, садись», — позвала
они и обняла дочь.
— Что мне оставалось делать? Пришлось все рассказать.
Я очень боялась отца, а он только спросил:
— Это по любви или нечаянно?
— По любви, — ответила я.
51
— Рожай. Вернется он или нет, рожай. Воспитаем. Не стыдись.
Ребенок по любви — это большое счастье! Вот так и появился на
свет Коля! А в деревне за моей спиной вроде никто не шептался, не
осуждал. Я бы почувствовала.
— А к моим-то почему не пришла? — удивился Николай.
— Что ты! Что бы я им сказала? — прошептала Настя. — Сами-то они ко мне не подходили, ничего не спрашивали.
— Не сердись на них, родная. Нам всем выпали тяжелые испытания. Я ушел служить в армию и пропал. Вестей никаких. Отец
за это время пережил два инфаркта, и моя жизнь висела на волоске. Меня тяжело ранило. Пуля застряла впритык к сердцу. Долго
лежал в коме. Врачи уж потеряли надежду, а я постоянно слышал
твой голос. Я рвался жить! Меня спасла любовь! Не плачь. Это
Господь и ты, ты моя любимая, вернули меня с того света!
Она слушала его и даже не замечала, что слезы рекой текли из
ее глаз.
— Не плачь! Теперь все будет хорошо! Мои любят и тебя,
и Кольку. Отец только сегодня вернулся из больницы. Они ждут
нас. Ну что, пойдем?
Николай легонько подтолкнул Настю вперед:
— Идем! Идем!
— Куда? — опешила Настя.
— К родителям! Жизнь прекрасна! Господи! Я понял, что
жизнь — это ЛЮБОВЬ!
Весть о том, что Николай вернулся, мгновенно облетела дерев-
ню. Люди сгорали от любопытства: что же теперь будет? Признает
сына или нет?
А они шли по деревне, обнявшись. Николай нес сына на руках,
и все трое светились счастьем.
Деревня смотрела на них во все глаза:
— Гляди-ко, ты! Гляди-ко, вернулся! Сына признал! Мужик!
2016 г.
Четки
Было это в далеком детстве. Шла Великая Отечественная война. Армия очистила нашу землю от фашистов и гнала их по Европе к Берлину. Мы жили далеко от военных действий, на Урале,
в Свердловске, но и нас коснулась война.
Жилось трудно, страшно. Распоясалась всякая нечисть: обво-
ровывали квартиры, поздние прохожие становились легкой добы-
чей местной шпаны. И хотя жили мы в центре, часто в щелях забо-
ра находили документы и отдавали их дворнику.
На заводах за опоздание на пять минут могли посадить в тюрьму — за саботаж. Поэтому, сдав смену, люди спали тут же, а домой
приходили, когда давали выходной.
Термометр бил все рекорды: тридцать, сорок градусов летом
и такая же температура зимой, только со знаком минус. Родители
работали, а остальным занимались старики да дети, кто постарше.
Чтобы купить топливо, отоварить карточки, нужно было выстаи-
вать огромные очереди — летом, изнывая от жары, зимой, коченея
от стужи. Люди теряли бдительность. Шпана резала сумки, карма-
ны, забирая деньги и продовольственные карточки. Обнаружива-
лось это не сразу. Выстояв очередь, подойдя, наконец, к прилавку,
человек обнаруживал пропажу и от безысходности терял сознание,
а то и душу. Все это нужно было пережить, и люди переживали,
храня в душе тепло и надежду на лучшее будущее, а будущее было,
как всегда, далеко впереди.
Двор наш представлял собой огромный плац, окруженный
с трех сторон домами, а четвертая сторона — сараи. Центр был вы-
53
топтан и утрамбован до такой степени, что там даже трава не росла.
Зато хорошо было играть в лапту, футбол. Канализация в те годы
отсутствовала, ее заменяли помойки; летом над ними кружился
рой мух, а зимой дворники нагребали на них снег и формировали
огромную круглую гору. Иногда с нее ребятишки катались на само-
дельных санках. А ребята постарше ходили на Вознесенскую Горку.
Лететь с нее на санях было одно удовольствие — дух захватывало!
На верху горы и по сей день стоит храм Вознесения Господня. Сбоку храма раскинулась усадьба Харитоновых, а через дорогу
стоял дом Ипатьева. В подвале этого дома была расстреляна царская семья. Подвал какое-то время был открыт. Мы с ребятами
часто там бывали: искали на стенах и дверях отверстия от пуль
и находили не только отверстия, но и пули. И замирали с трофеями
в руках. Было страшно. Во время правления Ельцина дом взорвали. От старших мы знали, что от дома Харитонова через дом
Ипатьева и дальше под Городским прудом проходит подземный
ход с выходом в районе площади 1905 года. Мы его обнаружили,
но гранитные плиты, перекрывающие свод хода, нам не поддавались. Зато, если бросить камушек в щель между ними, раздавался
гулкий звук. Прислушиваясь, мы начинали фантазировать. Нам
казалось, что там лежат человеческие скелеты, прикованные цепями к стенам. Было страшно, кожа покрывалась пупырышками,
но прекратить свои расследования мы не могли. В саду усадьбы
нашли дверь, окованную железом и закрытую на огромный амбарный замок. Решили, что это вход в подземелье. Старшие говорили, что с этим подземным ходом связаны какие-то подозрительные
истории. В это же время мы стали находить царские деньги. Фантазии наши цвели буйным цветом.
Ребячье население нашего двора состояло из тринадцати мальчишек разного возраста. Шло время, ребята подрастали. Кого-то
призывали в армию, кто-то шел работать на завод.
В один из дней с фронта вернулся раненый сосед. Увидев девчонок, удивился:
— Это кто?
— Сестры. Анну-то помнишь, жену Матвея? Ее дочки: лохма-
тая — от Матвея, а китаец… это Анна второй раз замуж вышла.
54
Вот и китаец. Наш-то горох подрос, а девчонки им смена, — ответил содед.
— А шкодные-то какие! Одна глазастая и грива, как у льва.
Другая — чистый китаец! Говоришь, сестры? — удивился фрон-
товик.
— Ха-ха! Ее так и зовут — китаец без яиц, — просветил
его дед.
— Да ну? Ну и сволочи же вы! Ха-ха-ха! — и оба заржали.
Насмеявшись, дед успокоил товарища:
— Да это мы так, промеж себя только.
— Эх вы. Погодите, вырастут они, вы им еще цветочки дарить
будете.
И ведь как в воду глядел! Но жизнь распорядилась иначе. Же-
нихи нашего двора им не приглянулись.
Российский человек — существо неизученное. Только ему
в годы лишений могла прийти в голову мысль, почему есть день
птиц. А дня счастья нет? Чем я-то хуже журавля?
Соседи наши по большим советским праздникам вперемешку
с религиозными всегда находили возможность при всей скудости
жизни принять на грудь рюмку, другую спиртного.
Мужики садились забивать козла, а женщины собирались на
ступеньках крыльца большого дома. Вино делало свое дело. Заботы на время куда-то уходили. Хотелось общения, душевного
разговора. Обняв соседку, положив голову ей на плечо, женщины
вздыхали, глаза заволакивала мечтательная пелена, и потихоньку
начиналась песня. Пели женщины самозабвенно, вкладывая душу.
Пели на радость и себе, и слушателям. А в них недостатка не было.
Люди оставляли дела, садились у распахнутых окон и слушали. Затихал стук костяшек домино. На лавочках замолкали разговоры,
и только шелуха от семечек продолжала лететь в разные стороны.
Но совсем замолчать невозможно.
— Ить, вот дал Бог бабам таланту, слезу вышибають стерьвы! —
восхищался дед шепотом.
— Чё верно, то верно. Сердце то плачет, то от радости из груди
выпрыгнуть норовит, — тоже шепотом откликалась соседка.
55
— Ох, Григорьевна, из твоей груди выпрыгнуть — большую
сноровку иметь надо, — шептал на ухо соседке дед, зажимая рот
рукой, сотрясаясь от смеха.
— У, зубоскал! То и норовишь прижаться. Доскалишь зубы-те,
скажу Маруське. Забыл про карантин-то, — глаза соседей по лавочке заискрились смехом.
Благодаря хору мужики не успевали набраться спиртным до той
степени, когда обида на жизнь или более удачливого соседа спешила
вырваться наружу. Все это под рюмочку выходило зубоскальством
над комизмом ситуации. А женщины пели. Особенно хорошо им
удавались жалостливые песни: «и за борт ее бросает в набежавшую
волну…» И тут раздавался смех в дальнем углу двора:
— Ха-ха-ха! Пойди-ка брось ее — река из берегов выйдет! —
хохотали доминошники. Видимо, у них были какие-то свои ассоци-
ации со словами песни.
А как запоют «степь, да степь кругом. Путь далек лежит. В той
степи глухой замерзал ямщик…», редкое сердце не обронит слезу.
Однако и про любовь не забывали. И тут души раскрывались,
улетали далеко, к любимым. Все плохое забывалось. Жили надеждой на встречу. Это уже был концерт по заявкам. Соседи наперебой кричали:
— «Рябину» давай, «Рябину». «Огонек» не забывайте!
Пели все подряд. И вот среди этого девятого вала любви хор
как врежет частушки: «На горе растет сосна. Под горою — вишня!
Парень с девушкой под ней — как бы чё не вышло!» Но это только
пристрелка. А когда начинала грохотать тяжелая артиллерия, двор
накрывала волна хохота. Отведя душу, люди успокаивались. Вновь
лилась песня. В самый разгар, когда пели: «в маленькой светелке
огонек горит, молодая пряха у окна сидит…», старик со второго этажа шутовским басом выкрикивал:
— …и из пряхи выдет хоть куды мадам!
Все. Настроение сбито. Кто махал рукой, кто плевался:
— Вот сукин сын.
Дворничиха начинала скрести землю метлой. Потом вдруг замирала и тихо, но так, чтобы все слышали, говорила:
— Фулюхан!
56
— Я-а-а фулюхан? Да у меня медаль за оборону Севастополя!
Раненый я! — кричал старик.
— То и есть раненый, — отзывались из толпы. Люди расходи-
лись. А он не отставал от певцов:
— Ну чё, киски-артиски. Куды побежали?
Старик жил один. Был он невысок ростом, крепок, с большим
животом и редкой порослью на макушке. Ему шел сто первый год.
Ухаживал он за своей соседкой — молодой, одинокой женщиной.
Угощал ее конфетами «Раковая шейка». А когда надумал позвать
замуж, пришел с бутылочкой ситро.
Соперник его был моложе на пятьдесят лет — высокий, худой,
с шапкой седых волос. Он угощал женщину конфетами «Коровка».
Господь наградил его легким характером и приперчил юморком. Где
бы он ни появлялся, раздавался смех. Во дворе его звали Ламанче.
Старик не мог терпеть такого вмешательства в свои дела, но
что может старость перед молодостью в делах амурных… А женщи-
ны, завидуя, в разговорах отводили душу:
— Да чё, сёдня он за Зинкой ухаживат, а завтра Наташка на
передовую выйдет.
Старик прилюдно вызвал его на дуэль, а мужики смеются:
— О, смотри, победит он тебя своим животом!
— Ничего, — отвечал Ламанче. — Отстоять любимую — дело
чести мужчины. Старик-то ведь этим же занят.
В то время было много одиноких женщин, а тут все внимание
одной. Вот певуньи и сочинили про ухажеров частушку: «Один
слегка брюхатый, немного лысоватый. Другой — худой как палка,
но это ничего. Один кормил конфетами, другой — поил ситро!»
Однако ни один старик портил концерты. В самый разгар от-
крывалось окно, и тетя Маруся кричала:
— Толькя! Иди исти!
Это она звала своего сорванца обедать. И ведь ничего ей
не скажешь. Она стригла мужиков нашего двора от мала и до последнего их часа, по десять копеек за голову. В парикмахерской за
ту же стрижку плати один рубль двадцать копеек, а тут гривенник!
В нашем дворе жил старичок — портной. И только когда он
умер, мы, дети, узнали, что это был виртуоз в своем деле и у него
57
одевалась вся элита города. Они никогда не брали остатки ткани.
А он шил из них костюмчики и платьица и отдавал родителям для
их детей.
В подвале дома, где жил портной, занимала комнату молодая
семья: родители и шестеро детей мал мала меньше. Уходя, родители не всегда оставляли им еду. Эту проблему решила соседка
тетя Шура. Она работала в военном госпитале и приносила с госпитальной кухни еду детям, просовывая ее в форточку. Помощь
оказывалась как бы сама собой, без суеты и шума. Оценили мы
это только тогда, когда выросли и с головой окунулись во взрослую
жизнь.
И вот сейчас, когда одной ногой стоим в вечности, перед глазами проходит вся жизнь. Это как перебор четок. Лежит на ладони
бусинка, и вспоминаются лица людей, события. Всплывает все:
и плохое, и хорошее. Слава богу, хорошего было больше. Спасибо
вам, наши дорогие соседи. Низкий вам поклон. Храни вас Господь,
если еще есть кто в живых.
2016 г.
Содержание
Предисловие 5
Шило в мешке не утаишь 6
Держись в фарватере! 12
Находка 17
Выход в свет 20
Родные люди 26
«Как хороши, как свежи были розы» 28
Такова жизнь 32
Ну что, купил? 35
Полянка 37
Мечты сбываются 39
Возвращение 43
Четки 53
Литературно-художественное издание
Чуфарова Светлана Матвеевна
ДЕРЖИСЬ В ФАРВАТЕРЕ
Рассказы о жизни и любви
Ответственная за выпуск Д. Д. Залесова
Редактор Е. Е. Крамаревская
Компьютерная верстка В. К. Матвеев
Подписано в печать 31.05.2017. Формат 60×84 1/16.
Уч.-изд. 3,41 л. Усл. печ. л. 3,49.
Гарнитура Литературная.
Бумага офсетная. Тираж 50 экз. Заказ № 188.
Издательство Уральского университета
620000, Екатеринбург, ул. Тургенева, 4
Отпечатано в Издательско-полиграфическом центре УрФУ
620000, Екатеринбург, ул. Тургенева, 4
Тел.: +7 (343) 350-58-20, 358-93-22
Факс: +7 (343) 358-93-06
E-mail: press-urfu@mail.ru
print.urfu.ru
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]