Двойник

Господин Голядкин начал было, да и остановился. «Не слишком ли будет, – подумал он, – не далеко ли я замахнул? Так-то всегда; всегда-то я пересыплю». Ге­рой наш вышел от Петрушки весьма недовольный со­бою. К тому же грубостью и неподатливостью Петруш­ки он немного обиделся. «С шельмецом заигрывают, шельмецу барин честь делает, а он не чувствует, – по­думал господин Голядкин. – Впрочем, такая уж тен­денция подлая у всего этого рода!» Отчасти покачива­ясь, воротился он в комнату и, видя, что гость его улегся совсем, присел на минутку к нему на постель. «А ведь признайся, Яша, – начал он шепотом и курныкая го­ловой, – ведь ты, подлец, предо мной виноват? ведь ты, тезка, знаешь, того…» – продолжал он, довольно фами­льярно заигрывая с своим гостем. Наконец, распро­стившись с ним дружески, господин Голядкин отпра­вился спать. Гость между тем захрапел. Господин Голядкин в свою очередь начал ложиться в постель, а между тем, посмеиваясь, шептал про себя: «Ведь ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков Петрович, подлец ты такой, Голядка ты этакой, – фамилья твоя такова!! Ну, чему ты обрадовался? Ведь завтра расплачешься, нюня ты этакая: что мне делать с тобой!» Тут довольно стран­ное ощущение отозвалось во всем существе господина Голядкина, что-то похожее на сомнение или раская­ние. «Расходился ж я, – думал он, – ведь вот теперь шумит в голове, и я пьян; и не удержался, дурачина ты этакая! и вздору с три короба намолол да еще хитрить, подлец, собирался. Конечно, прощение и забвение обид есть первейшая добродетель, но все ж оно плохо!

– Вы, я не знаю, Яков Петрович! вы меня просто изумляете, Яков Петрович! вы, верно, не узнаете меня или шутите, по врожденной веселости характера ва­шего.

– А, это вы! – сказал господин Голядкин-младший, как будто только что сейчас разглядев господина Голядкина-старшего. – Так это вы? Ну, что ж, хорошо ли вы почивали? – Тут господин Голядкин-младший, улыбнувшись немного, – официально и форменно улыбнувшись, хотя вовсе не так, как бы следовало (по­тому что ведь во всяком случае он одолжен же был благодарностью господину Голядкину-старшему), итак, улыбнувшись официально и форменно, приба­вил, что он с своей стороны весьма рад, что господин Голядкин хорошо почивал; потом наклонился немно­го, посеменил немного на месте, поглядел направо, на­лево, потом опустил глаза в землю, нацелился в боко­вую дверь и, прошептав скороговоркой, что он по особому поручению, юркнул в соседнюю комнату. Только его и видели.

– Вот-те и штука!.. – прошептал наш герой, остол­бенев на мгновение. – Вот-те и штука! Так вот такое­то здесь обстоятельство!.. – Тут господин Голядкин по­чувствовал, что у него отчего-то заходили мурашки по телу. – Впрочем, – продолжал он про себя, пробираясь в свое отделение, – впрочем, ведь я уже давно говорил о таком обстоятельстве; я уже давно предчувствовал, что он по особому поручению, – именно вот вчера го­ворил, что непременно по чьему-нибудь особому пору­чению употреблен человек…

метить, что личности в хорошем обществе не совсем позволительны-с; что за глаза я, например, готов вне­сти, – потому что за глаза и кого ж не бранят! – но в глаза, воля ваша, и я, сударь мой, например, себе дерзо­стей говорить не позволю. Я, сударь мой, поседел на го­сударственной службе и дерзостей на старости лет го­ворить себе не позволю-с…

– Нет-с, я, Антон Антонович-с, вы, видите ли, Антон Антонович, – вы, кажется, Антон Антонович, меня не совсем-то уразумели-с . А я, помилуйте, Антон Антоно­вич, я с своей стороны могу только за честь поставить-с…

– Я чувствую, Антон Антонович, я с моей стороны совершенно все это чувствую-с. Но я не про то-с, я про маску говорил, Антон Антонович-с…

– Про маску-с?