Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Событийные имена организация и профилирование дискурса (на материале английского языка). Монография
.pdf
В. Раскин [Raskin 1978, 1986] вообще не делает различий между понятиями «схема», «скрипт», «фрейм» и определяет их как
некие когнитивные структуры, которые «интериоризированы»
носителем языка и представляют знания данного носителя о небольшом фрагменте мира, причем знания о типичных способах
поведения и стандартных ситуациях.
А.Н. Баранов и Д.О. Добровольский, определяя, например, понятия сценария и фрейма, также рассматривают их как взаимосвязанные и сосуществующие концептуальные структуры, которые различаются тем, что отображают по-разному ориентированные знания (декларативные и дескриптивные/процедурные)
[Baranov, Dobrovol‟skij 1996].
Однако при всем разнообразии точек зрения в отношении определения сущности различий между перечисленными выше
терминами за каждым из них в научном обиходе все же закрепилось более или менее стабильное значение. Так, в отношении интересующего нас предмета – конкретнособытийных имен (оставим пока это название) – наиболее приемлемым вариантом выбора будет понятие «сценарий», которое обозначает когнитивную
модель представления в памяти стереотипных социальных си-
туаций.
Термин «сценарий», используемый в когнитивных науках для
обозначения крупной когнитивной структуры представления знаний и продукта концептуализации опыта, хранимого в человеческой памяти [Краткий словарь когнитивных терминов 1996],
представляет собой «набор объединенных временными и причинными связями понятий высшего уровня, описывающих упорядоченную во времени последовательность стереотипных событий» [Филлмор 1988: 23]. В свою очередь, в языке существует
целый пласт лексики (типа war, battle, divorce, wedding), конституирующие единицы которого являются наименованиями подобного рода сценариев. Именно такие существительные традиционно называются конкретнособытийными, хотя, как нам представляется, с учетом данных когнитивной лингвистики более адекватным наименованием для этой подгруппы событийных имен
будет «сценарные имена».
Помимо того, что денотатом сценарного имени является совокупность разных дискретно представленных действий, исследо-
41
ватели выделяют еще несколько отличительных признаков этой
подгруппы событийных имен (см., например, Поздеев 1998):
1) существование денотата сценарного имени имеет времен-
ное измерение – начало и конец;
2) сценарным именам присуща специфическая актантная се-
мантико-ролевая валентность, как правило, агенсно-пациенсная.
Перечисленные характеристики составляют основной дискурсоорганизующий потенциал сценарных имен, которые, будучи
наделены подобными свойствами, по всей вероятности, могут
становиться центрами организации дискурса, развертывание которого будет происходить от сценарного имени к предикатным
выражениям и актантным именным группам, поскольку логическая структура события представлена в семантике сценарного
имени в самом конденсированном, но полном виде.
Большим потенциалом в плане использования в качестве наименования события обладают имена действия – девербативы.
Будучи отглагольными дериватами, они, безусловно, сохраняют
пропозитивную семантику, поэтому представляется оправданным
говорить о потенциале использования отглагольных имен действия в качестве средства событийной номинации. Однако термин
«имя действия» является более широким, чем «отглагольное существительное», в том плане что не означает обязательную производность существительного от глагола.
Существует мнение, что в семантико-словообразовательную
группу имен действия входят не только отглагольные дериваты.
Например, Е.И. Коряковцева, рассматривая статус имени действия на примере славянских существительных, считает, что «в
языке на протяжении многих столетий функционируют отымен-
ные (выделено нами. – М.С.) существительные с процессуальны-
ми значениями, типа: мародерство, безумство» [Коряковцева
1996: 55]. Тем не менее, к ядру семантико-словообразовательной
категории имен действия она относит отглагольные имена действия и полагает, что «общекатегориальными» должны быть признаны семантические, морфологические и синтаксические свойства отглагольных имен действия. Для выявления таких свойств у
предполагаемых nomina actionis и определения статуса некоторых
неотглагольных дериватов-существительных предлагается ряд
приемов [Там же: 56–64]:
42
1. вычленения семы «процессуальность» методом компонент-
ного анализа словарной дефиниции;
2. анализ синтаксической сочетаемости слова (сочетание с
глаголами определенных лексико-грамматических групп, способность занимать определенные синтаксические позиции, наличие однородных членов – отглагольных имен действия и т.п.);
3. анализ употребления абстрактных существительных в фор-
мах множественного числа, показывающих либо различные проявления действия, либо его повторяемость.
Мы полагаем, что подобный подход, подтвержденный фактами славянских языков, может оказаться приемлемым и для анализа событийных имен современного английского языка. Действительно, в текстах встречаются примеры, когда имена существительные, будучи образованы не от глагола, а от другой части
речи, например, от прилагательного, явно обладают признаками
имени действия. Приведем примеры:
(2) Her anger was against her, for her frivolity and her blindness.
She had met him at her feet, the only one, for years and years, and
now had lost him utterly (I. Murdoch).
Так автор через несобственно прямую речь описывает состояние героини. Аделаида, с детства дружившая с двумя братьямиблизнецами, один из которых по-настоящему ее любил, слишком
поздно понимает, что в то время как она безуспешно искала взаимного чувства от другого человека, истинная любовь была совсем близко.
Воспользуемся одним из указанных выше приемов для определения статуса существительного frivolity – обратимся к словарной дефиниции. Действительно, оказывается, что в словарной
дефиниции этой лексемы – «a light, foolish action or utterance,
showing lack of seriousness» [Hornby 1992] – ключевыми словами
являются существительные с ярко выраженной процессуальной
семантикой: action и utterance, что позволяет отнести существительное frivolity к группе имен действия.
(3) The two girls eyed each other a moment; a challenge and a re-
luctance, a ghost of some previous argument in private. But then the
reluctant one smiled and stood (J. Fowles).
В примере (3) статус существительного reluctance как имени
действия подтверждается его вхождением в один ряд с отгла-
43
гольным challenge, принадлежность которого к категории имен
действия не вызывает сомнения.
Таким образом, наше предположение о том, что к группе имен
действия относятся не только отглагольные дериваты, но также
отадъективные существительные, можно считать подтвержденным. Следовательно, потенциально в группу событийных имен
могут входить как отглагольные, так и отадъективные существительные, статус которых определен как «имя действия». Приведем еще один пример:
(4) Adelaide began to sob. […] Adelaide began to scream. […]
Danby turned her round towards him and slapped her face. The
screams stopped, but the next moment Danby felt himself gripped by
the shoulders and almost hurled off the bed. Punching, kicking, biting,
Adelaide had attached herself to the whole length of his body. Caught
off his balance he could not get his hands between them. He felt her
teeth at his neck. The next moment they had both fallen heavily onto
the floor. […] Oh she had cried so much in these last days. And it
ended in this insanity, which must have broken Danby‟s love for her
for ever (I. Murdoch).
В приведенном отрывке отадъективное существительное insanity обладает статусом событийного по нескольким причинам:
1. в его словарной дефиниции – a mad or foolish act – мы
встречаем общее имя действия act, которое позволяет относить
данную лексему к разряду имен действия, и, следовательно, потенциально степень вероятности приобретения им значения событийности более чем велика;
2. анализируемая единица кореферентна развернутому описа-
нию события и, выполняя функцию ретроспективной анафоры,
становится средством повторной событийной номинации.
Контекстуальные условия могут определять не только статус
отадъективного имени существительного как имени действия и
приобретение им значения событийности, но и создавать предпосылки возникновения событийного значения у других групп существительных. Например, имена существительные, обозначающие чувства, эмоциональное состояние субъекта (horror, panic),
также, по мнению некоторых исследователей [Якушева 1984б: 17;
Ирисханова 1997: 11, 14–15], способны проявлять значение событийности.
44
В исследовании О.К. Ирисхановой данная группа существительных включена в группу событийных имен (по когнитивносемантической классификации автора – в группу событийных
имен поведения) без каких-либо оговорок, на основании анализа
их фреймовой модели. В более ранней работе И.В. Якушевой такие имена относятся к группе условно-событийных (в противопоставление собственно-событийным, куда отнесены общесобытийные имена и те, которые в нашей работе обозначены как сценарные), а также задается ограничение на присвоение статуса событийных подобным именам существительным: а) наличие кореферентности с развернутыми описаниями событий; б) совместная встречаемость с «событийными» предикатами типа to happen,
to take place, to occur.
Феноменом связного текста и дискурса в целом (различные
точки зрения на соотношение этих понятий приводятся в следующем параграфе) является и окказиональная транспозиция в
событийное имя существительных конкретно-предметной семантики, т.е., согласно теории прототипов, единиц, входящих в ядро
категории имен существительных, и имен собственных. Относя
такие существительные к классу событийных имен, следует оговориться, что пропозитивное прочтение, для выражения которого
они, в стандартных условиях, не предназначены, эти существительные получают только в определенных семантикосинтаксических условиях, в связном контексте, выполняя при
этом катафорическую или анафорическую функции. Рамки отдельного предложения не позволяют определить их статус как
событийных имен. Только контекст дает возможность однозначного понимания таких предложений, которые в случае их вычленения могут иметь бесконечное множество вариантов интерпретации. Например:
(5) More photos today. Not many. I said it hurt my eyes too much.
And I don‟t like him always ordering me about (J. Fowles).
Здесь конкретно-предметное существительное photos, будучи
использовано в качестве повторной номинации, соотносится с
предыдущим контекстом, и его антецедентом выступает фрагмент, где героиня в форме дневниковой записи подробно описывает утомительную и унизительную для нее процедуру уже однажды происходившего фотографирования. На основании ранее
45
полученного знания о ситуации мы можем утверждать, что конкретно-предметное существительное photos приобретает в данном контексте несвойственное ему в обычных условиях пропозитивное прочтение и функционирует как событийное имя.
В следующем примере значение событийности приобретает
имя собственное, помогающее репрезентировать целое через его
часть. В данном случае называется кто-то из участников ситуации, и, исходя из этого, восстанавливается вся ситуация.
(6) Miles could never understand about Gwen and Danby. It all
happened very quickly (I. Murdoch).
Выступая средством повторной событийной номинации, имена собственные, как правило, входят в состав анафорических
конструкций. Приведенный выше пример не исключение: имена
собственные выполняют в данном случае функцию проспективной анафоры, т.е. детальное описание того, что произошло, мы
узнаем из последующего контекста.
Однако, как мы писали выше, имеющиеся в настоящее время в
лингвистике трактовки понятия «контекст» весьма разнообразны:
помимо собственно лингвистического («узкого») контекста различают также исторический, социальный, социально-культурный
контекст («широкий»). В этой связи заметим, что подавляющее
большинство исследователей ономастики [см., например, Руденко 1990: 54–55] указывают на высокую степень зависимости собственных имен – как в диахроническом, так и в синхроническом
плане – от экстралингвистических факторов.
Через «широкий контекст» описание собственных имен, и в
том числе возможность понимания их как событийных имен,
сближается с логической трактовкой их как жестких десигнаторов [Крипке 1982], так как положение о «жесткой десигнации»
находит свое соответствие в «жесткой», длительной и, по сути,
вечной закрепленности собственных имен за их носителями,
вследствие чего любое новое употребление имени собственного
всегда будет входить в анафорические отношения с событиями, в
той или иной степени связанными с носителем этого имени, и
имплицитно содержать в своем значении сему событийности.
Приведем пример:
(7) Words had lost their power, either for good or for evil; still
hung like a mist, over the reality of action, distorting, misleading,
46
castrating; but at least since Hitler and Hiroshima they were seen to
be a mist, a flimsy superstructure (J. Fowles).
Таким образом, анализ существующих точек зрения и наши
собственные наблюдения показывают, что перечень критериев,
позволяющих относить некоторое имя существительное к группе
событийных имен, и сам состав группы событийных имен чрезвычайно неоднородны, однако основными параметрами, согласно
которым данная единица получает статус событийного имени,
являются: а) адекватное соотношение значения данного существительного с моделью события как онтологической единицы;
б) кореферентность имени существительного с событием, детально представленным в лингвистическом или социально-культурном
контексте. Различение видов последнего приводит к вопросу о соотношении текста как явления собственно лингвистического, и
дискурса, который является феноменом, зависящим одновременно
от лингвистических и экстралингвистических факторов.
Представляется, что выдвижение тезиса о событийных именах
как когнитивно-дискурсивных образованиях требует более подробного анализа существующих трактовок самого понятия «дискурс». Тем более целесообразно будет посвятить данному вопросу отдельную часть нашей работы, если учесть основную цель
настоящего исследования – изучение дискурсоорганизующих
функций событийных имен. Попытаемся осветить этот вопрос в
следующем параграфе нашего исследования.
1.3. О современной трактовке понятия «дискурс»
При всем многообразии факторов, позволяющих разграничить
понятия текста и дискурса, их взаимоотношения очень тесны, и
жесткой однозначной границы между ними все еще не проведено. В этом отношении показателен тот факт, что наряду с текстом
и дискурсом выделяют еще одно явление, ставшее реальностью в
последние два десятилетия, – гипертекст. Существуют следующие предпосылки появления данного феномена:
объемы информации в современном мире многократно уве-
личиваются, поскольку увеличивается и число способов включения в коммуникацию (спутниковое телевидение, электронные
сети);
47
потоки информации образуют сложные структуры, тре-
бующие одновременного включения субъекта в различные коммуникативные сферы;
различные коммуникативные системы (политика, наука,
религия, искусство, повседневное общение) производят и передают по каналам связи свои собственные тексты, которые, пересекаясь, образуют новые тексты, вследствие чего понимание единичного текста становится невозможным без привлечения других
текстов;
возникает множество дополнительных друг другу структур
знания; элементы такого знания, взаимодействуя на различных
уровнях, образуют «рассеянные», «децентрированные» конфигурации;
при многократно увеличившемся производстве текстов
прежние способы их сохранения и распространения перестают
удовлетворять потребности общества [Купер 2001].
Таким образом, текст перестает быть автономным образованием, он существует в плотной сети интертекстуальных связей, а
современная культура, характеризуемая состоянием мозаичности,
но не иерархичности [Моль 1973], требует новых форм коммуникации и новых способов существования текстов. Все это приводит к появлению новой гибкой формы существования информации – гипертекстовым сетям.
Технически гипертекстовая система реализуется посредством
электронных средств и соответствующего программного обеспечения, что позволяет преодолеть ограничения линейной природы
печатного текста. Хотя, справедливости ради, стоит признать, что
информационная структура, называемая гипертекстом, не является чем-то абсолютно новым, ранее неизвестным.
Нелинейная форма представления знаний является традиционной при составлении различного рода справочников и энциклопедий, широко использующих многочисленные сноски, ссылки, комментарии. Следовательно, самым общим образом гипертекст можно определить как нелинейную документацию, которая
ветвится и взаимосвязывается, позволяя читателю исследовать
содержащуюся в ней информацию в той последовательности, которую он выбирает сам [Эпштейн 2001]. Более поздний термин
48
«гипермедиа» близок по смыслу к термину «гипертекст», но подчеркивает наличие в гипертексте таких нетекстовых компонентов
как анимация, аудио- и видеоряд.
В целом гипертекстовая информационная модель основана на
гипотезе о том, что переработка и генерация идей человеческим
мозгом происходит ассоциативно. Посредством гипертекста познающий субъект, следуя собственным ассоциативным предпочтениям и самостоятельно избирая путь исследования, стремится
из разрозненных фрагментарных представлений о некотором
объекте создать определенную целостную картину восприятия
данного конкретного фрагмента культуры.
Новый формат представления информации (сочетание материалов, представленных в текстовом либо графическом виде, с
аудио- и видео материалами), а также огромный объем информационных ресурсов в сочетании с возможностью пользования системой гибких связей-переходов сближает гипертекст с дискурсом, если последний понимается как семиотическое простран-
ство, включающее в себя:
тезаурус прецедентных высказываний и текстов;
вербальные и невербальные знаки, ориентированные на об-
служивание данной коммуникативной сферы (бухгалтерская книга, график или генеалогическое древо тоже являются дискурсивными высказываниями);
представление о типичных моделях поведения и набор ре-
чевых действий и жанров, специфических для данного типа коммуникации [Ревзина 1999; Шейгал 2001].
В рамках прагматики «дискурсом» называют воздействие
высказывания на его получателя, что в свою очередь подразумевает наличие субъекта высказывания, адресата, момент и определенное место высказывания; при специализации этого значения
понятие «дискурс» обозначает беседу, разговор, диалог [Квадратура смысла 1999: 26].
Заметим, что дискурс как явление многогранное становится
предметом изучения не только собственно лингвистики, но и целого ряда междисциплинарных наук – психолингвистики, социолингвистики. Например, термин «дискурс» выступает как термин со-
циальной семиотики для обозначения системы ограничений,
49
накладываемых на неограниченное число высказываний в связи с
определенной социальной или идеологической позицией говорящего (ср. политический дискурс, феминистский дискурс).
Употребление термина «дискурс» в таком понимании в последние несколько лет вышло за рамки академической науки и
стало весьма популярным в сфере публицистики. Данное значение термина восходит к французским структуралистам и постструктуралистам. Важную роль в обосновании такого употребления термина «дискурс» сыграли М. Фуко, А. Греймас, Ж. Деррида, Ю. Кристева. В основе этого значения термина лежит стремление к уточнению традиционных понятий стиля, индивидуального языка (идиостиля) и жанра.
Понимаемый таким образом термин «дискурс» (и синонимичный ему в данном значении термин «дискурсивные практики»)
описывает способ говорения и обязательно имеет определение –
КАКОЙ или ЧЕЙ дискурс, т.к. исследователей интересует не дискурс вообще, а его конкретные разновидности, задаваемые широким набором параметров: стилистической спецификой, спецификой тематики, систем убеждений, способов рассуждения и т.д.
(можно было бы сказать, что дискурс в данном понимании – это
стилистическая специфика плюс стоящая за ней идеология).
Таким образом, дискурс представляет собой многогранное динамическое явление, однозначное понимание которого на современном этапе развития лингвистической науки еще не достигнуто. Несмотря на это в лингвистической литературе все же существуют более или менее обобщенные определения понятия «дискурс». Одно из наиболее полных определений понятия «дискурс»
дает в своих работах Т.А. ван Дейк [Dijk 1983, 1988, 1994], понимая дискурс как речевой поток, язык в его постоянном движении,
аккумулирующий все особенности национального менталитета и
культуры, а также социальные и индивидуальные особенности
ситуаций коммуникации и их участников.
В.З. Демьянков определяет дискурс как «произвольный фрагмент текста, состоящий более чем из одного предложения или
независимой части предложения», при этом дискурс «создает
общий контекст, описывающий действующие лица, объекты, обстоятельства, времена, поступки и т.п., определяясь не столько
последовательностью предложений, сколько тем общим для
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]