Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Система даров и свобода (некоторые размышления в связи с 30-летием гайдаровских реформ)
.pdf
Система даров и свобода
Если это невозможно забыть, то значит, нужно додумать.
Недодуманная теория мучает, хотя, может быть, и иначе, чем
практическое переживание истории прошлого века.
Наша обязанность – попытаться снова взглянуть на марксизм.
Русский марксизм – все же марксизм, хотя давно ясно,
что большевизм, а также и советский уклад, который отличался и от большевизма, с марксизмом неотождествимы.
Но они и неотделимы от него.
Доказательством этому может служить тот факт, что до
конца советской цивилизации марксизм не только оставался
более или менее ритуальным набором лозунгов, но за этими
лозунгами можно было найти идеи. Еще важнее то, что, как
только пошли трещины в оставшемся от Сталина укладе и в
эти трещины могла пробиваться оживающая политическая
мысль, эта мысль, хотя и неофициальная и маргинальная,
часто искала аргументы также и у Маркса.
Для экономистов, в том числе и гайдаровского поколения,
интерес представляла экономическая критика марксизма.
Она достаточно убедительна, тем более что именно в этом
отношении практика показала его несостоятельность в невиданном по масштабам опыте.
Но достаточно важно и посмотреть на те пункты марксизма, которые затрагивают право и отчасти власть. Вни-
41
Константин Скловский
мание привлекали размышления Маркса над «Философией
права» Гегеля. Некоторые пассажи «Капитала» являются
почти прямыми цитатами оттуда. Как можно видеть, Маркс
не преодолел гегелевские идеи о праве путем верифицируемой, хотя бы средствами логики, критики. Право было объявлено подлежащим отмиранию (на практике замененным
уничтожением).
Но, отбросив право для будущего, он на самом деле, как
можно видеть, обратился назад, к архаике.
Как я уже пытался показать, основные усилия Маркс приложил к отрицанию сделки как взаимодействию свободной
воли сторон. В мире будущего, который рисует марксизм,
нет сделки. Такие его качества, как принципиально неопределенная мера участия в создании общественного богатства
и столь же неопределенная мера участия в его потреблении –
наиболее притягательный лозунг (сокрушительная критика
этой утопии, кажется, никогда не была лишена большой доли
горького разочарования) – довольно точно воспроизводят
отношения даров. И хотя этот мир полагается будущим, он –
из прошлого. На самом деле это мир системы даров.
Как я говорил, свобода возникает из отношения цены
и сделки, хотя, возникнув, она далее уже воспринимается
сама по себе, без обращения к ее источнику. Но отрицание
в некотором обществе сделки на самом деле сразу же затрудняет, если не отбрасывает, свободу лица. Не случайно
и теоретический, и, особенно, практический марксизм всегда
подвергается крайне болезненной для него критике именно
в части свободы личности.
42
Система даров и свобода
Свобода как осознанная необходимость – это один из
вариантов преодоления кантовских антиномий, вошедший
в канон марксизма. Нетрудно, однако, заметить, что при
просвещенческой идее овладения абсолютным знанием,
которая крайне важна для марксизма и которая, одновременно посягая на божественные прерогативы, тяготела скорее к вере, этот тезис не оставлял места свободе.
Выше я уже ссылался на Шеллинга, который точно заметил (этот тезис, видимо, связан с протестантским предопределением), что Бог не имеет свободы, так как обладание абсолютным знанием никогда не создает ситуации
выбора.
Иными словами, если осознание необходимости, то есть
достижение полного знания, принципиально невозможно,
то и свобода – это что-то иное, отличное от осознанной необходимости. Но для этой иной свободы марксизм места
не находит.
Марксизм, как просвещенческая теория, включает идею
прогресса и другого будущего, в котором и будет реализовано правильное знание. Революционность марксизма
состоит в известных случаях признания необходимости насильственного изменения настоящего, прорыва в будущее
(та самая задача не объяснить мир, а изменить его, что заявлял с самого начала Маркс), причем это изменение требует
участия «масс» (идея становится материальной силой, когда
она овладевает массами). Ленин именно это (практическую
направленность) ценил в марксизме, который, как он объявлял, всесилен, потому что верен.
43
Константин Скловский
Просвещение актуализировало прогресс и тем самым –
прогноз как суждение о неизвестном будущем, несомненно,
взяв идею из точных наук, которые могли предсказать, как
изменится объект изучения, на основании научной теории.
Просвещение стало говорить о будущем как о неизвестном, то есть как о научной проблеме, подлежащей решению.
Научное сознание отличается именно тем, что оно имеет
дело с неизвестным. Этим знание отличается от секретов,
которые потому и прячутся, что легко достижимы, тогда как
познание открыто, но постижение неизвестного нелегко.
В политическом смысле просвещенческий научный энтузиазм позволил говорить о неизвестном, но, главное, другом
политическом будущем. Точное знание о нем и давало право
на сознательные усилия, направленные на помощь действию
объективных законов истории.
В этом пункте марксизм решительно разрушает архаичное
политическое сознание, которое исходило из цикличности,
повторяемости форм устройства власти и общества.
Архаичному сознанию свойственна при этом уверенность,
что неизвестного не существует вообще. Как замечательно
отмечено К. Леви-Строссом, первобытное сознание – бесконечная вариация на тему причинности. Решающую роль
в причинах событий играют божественные силы, с которыми необходимо устанавливать отношения, направленные
на предотвращение нежелательных и обеспечение желательных событий. Как и иные реликты архаики, это понимание
мира прочно закреплено в подсознании и легко обнару-
44
Система даров и свобода
живается в том мощном потенциале, который содержится
в теориях заговора и широчайшем распространении этих
теорий, о чем настойчиво говорит Х. Арендт. В этих теориях
неизвестного, непознанного нет, но возможны секреты.
Основные пункты теории заговора как универсального
способа объяснения политической действительности хорошо
известны. Это убеждение в особых качествах некоего народа, возникающих вследствие его происхождения и данных
с рождения; убеждение в том, что эти качества делают народ
исключительным, превосходящим все другие народы, более
или менее фантастическое изложение истории народа для
обоснования его исключительности; убеждение в том, что все
иные народы (или могущественные силы, которые уже подчинили иные народы) враждебны уже потому, что они иные,
и потому, что они не имеют таких исключительных качеств
и что они находятся в тайном заговоре с целью уничтожения
исключительного народа или по крайней мере лишения его
особых качеств.
С этих позиций все факты находят объяснение, которое
состоит в указании на проявление в них тайных враждебных
замыслов. Все события имеют не очевидное, а иное, скрытое
значение.
Может вызвать некоторый теоретический интерес тот курьезный факт, что разные идеологи в разное время создавали
такие теории едва ли не для всех народов (хотя не у всех эта
теория становилась официальной), причем всегда именно
данный народ оказывался исключительным, что уже само
по себе логически невозможно.
45
Константин Скловский
Более важным кажется идентичность в основных чертах теории заговора, снова и снова возникающей у разных
обществ, что наряду с тем, как охотно она принимается,
несомненно, указывает на ее архаическое происхождение,
поскольку все народы когда-то имели эти древние представления о мире, закрепившиеся затем в подсознании.
Замечу, что прогноза о возможном ином у архаического
сознания быть не может, как не может быть прогноза у кругового движения или движения маятника, а изменение для
него – это апокалипсис.
К достигнутым и непросто давшимся выводам о противоречиях марксистской теории, в значительной мере
и неизбежных, поскольку она исходила из посылок о возможности получения полного знания о мире и об обществе,
я бы добавил и вывод о некоторых элементах архаики, которые обычно обсуждаются как проявления утопического
сознания.
Среди этих элементов – уступки представлениям, идущим из общества даров. Это, как я уже говорил, отрицание
цены и сделки и вытекающее отсюда отбрасывание личной
свободы; представление о будущих экономических отношениях как лишенных формы количественно определенных
обязательств.
Известна критика Марксом отчуждения человека от произведенных им вещей, которую позднейший марксизм, осо-
46
Система даров и свобода
бенно западный, полагает важнейшей. Между тем личная
связь человека с вещью – основа отношений даров.
Ссылаясь на Арендт, я говорил, что решающее значение
для становления фашистского и затем тоталитарного общества имела атомизация людей, тотальное отчуждение. Но это
отчуждение отличается от капиталистического феномена,
открытого Марксом, который полагал, что отчуждение про
летария от товара и дальнейшей судьбы последнего – результат продажи его рабочей силы, то есть сделки как результата
его свободной воли. Это отчуждение, стало быть, основано
на принципиальном признании свободы лица, которая необходима для акта юридического отчуждения. Атомизм тоталитаризма, однако, – это отчуждение людей без личной
свободы.
Мы постоянно обнаруживаем, что тоталитаризм имеет
многие черты архаики, но именно черты. В целом он не воспроизводит архаического общества, особенно в таком его
качестве, как неизменность и повторяемость. Напротив,
тоталитаризм – это движение, постоянные насильственные
изменения, ломки, скачки.
Марксистская теория имеет архаические черты, источник
которых, как я полагаю, в травмах распада общества даров.
Помимо отрицания денег, что составляет фокус нашего
внимания, ее сокрушительная критика раннего капитализма питается в немалой степени эмоциями патриархальной
ностальгии, что видно из приведенного выше рассуждения
Ф. Энгельса. Но в главных интенциях это – идеология прогресса, движения, изменения.
47
Константин Скловский
Архаические черты марксизма могут обнаруживаться и в
его утопиях. Скажем, представления о непосредственной демократии восходят, видимо, к классической афинской республике, которая, однако, уже в Античности обнаружила свои
слабости, несмотря на свою сложность (иногда полагают, что
именно вследствие этой сложности). В более масштабном
виде история хрупкости античной демократии, хотя и в ее
более консервативном варианте, известна из римской истории. В конечном счете страстное участие в политике было
заменено для лучших из граждан на otium – размышление
и созерцание, для прочих – на раболепство перед императором (раболепству афинян перед римским императором и его
наместниками, как писал Тацит, нисколько не мешали постоянные ссылки на собственное славное демократическое
прошлое).
* * *
Наиболее драматическим эпизодом практической истории
марксизма обычно считают поражение в польской кампании 1920 года. Как говорят историки, идеи Ленина состояли
в том, чтобы через Центральную Польшу вовлечь в мировую
революцию Германию, через Галицию – также Венгрию,
а вслед за ней и Италию. Военное поражение, по оценке
М. Гефтера, потрясло Ленина, и он так и не преодолел его
идейных последствий (нэп – одно из следствий этого потрясения). На практике обнаружилась невозможность мировой
революции, что ближайшим образом подтверждало верность
меньшевистской критики Ленина в части авантюрности социалистической революции в отсталой стране. Но на самом
деле не мог не встать и вопрос о верности теории Маркса
48
Система даров и свобода
в целом. Оба этих вопроса оставались источником скрытого
кризиса советской идеологии.
В конечном счете марксизм, как известно, был приспособлен для нужд сталинского режима в виде обедненного
и упрощенного «марксистского учения», толкование которого стало монополией, закрепленной в сталинском «Кратком курсе» и использовалось в различных прикладных политических целях. Теория, лишенная развития, не может
не оказаться в кризисе, одним из наиболее известных проявлений которого стала несовместимость марксизма как
научной, рациональной доктрины и марксизма как объекта
веры (в социализм, потом в коммунизм нужно было «верить», и такая вера действительно некоторое время имелась
у многих). Утрата марксизмом теоретической убедительности, объяснительной силы проявилась в последние советские
десятилетия в ориентации тех кругов, которые способны
были быть носителями теоретического марксизма, на мистику в разных ее явлениях. Наряду с этим имелась также
и вполне рациональная, атеистическая культура, в центре
которой были НИИ, не лишенная и склонности к социальному проектированию, описанная, например, Стругацкими.
Общим у них было скептическое, если не ироническое, отношение к марксизму.
Здесь, пожалуй, нужно сделать еще одно отступление.
Как хорошо известно, советская идеология была настолько
упрощенным и схематичным образом связана с марксизмом,
что неизбежно возникал и многими часто повторялся тезис,
ставящий под сомнение сам тот факт, что советский режим
имел в основе марксистскую теорию, прежде всего потому,
49
Константин Скловский
что он вообще не склонен был к теоретизированию в сколь
ко-нибудь научных формах, в рамках которых теория только
и существует. В более поздних азиатских тоталитарных режимах на самом деле все руководящее учение, по сути, было
редуцировано до безусловной преданности вождю.
Однако идеология была необходима режиму. К началу
XX века, как мы могли видеть, разгром представительной демократии вызвал из прошлого политические отношения, основанные на архаичном политическом инстинкте, сформированном, как я полагаю, в обществе даров хотя бы потому,
что это политическое устройство было самым длительным
и универсальным в истории общества. В целом это общество,
конечно, не могло быть уже никогда воспроизведено, прежде
всего по той причине, что деньги бесповоротно разрушили
его основу. Нужно, однако, заметить, что это политическое
устройство было более сложным, чем власть, основанная
на прямом насилии. Эти более примитивные отношения
насилия могут возникать в замкнутых, особенно мужских,
сообществах, скажем, в тюрьмах и казармах, и периодически
привлекают внимание писателей. Назовем хотя бы «Повелителя мух» Голдинга. Если такое устройство власти и имелось
в древнем обществе, то оно едва ли обладало потенциалом
развития, поскольку не оставляло места проявлению личных
способностей людей, кроме способности к власти и подчинению. Оно могло, возможно, сосуществовать с природой,
но не могло ее подчинять, изменять. Неизбежно пришедшее
ему на смену (или, точнее, возникшее как условие выживания) более сложное устройство общества даров подчиняло
отношения власти умению приобретать вещи, тем самым
заменяя покорение посредством силы покорением посред-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]