Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:По Руси
.pdf
— Стой! — уже рычал он, размахивая рукой, вращая мутными зрачками — Как так? Али господь не знает, в чем надо стеснить людей?
— Господь ни при чем, коли ты бесу служишь…
— Врешь! Кто первый руку поднял?
— Каин, ну?
— А кто впервой покаялся?
— Ну, Адам?
— Ага-а!..
— Привезли!
Публика хлынула с кормы, увлекая за собою спорщиков; худой мужик опустил плечи и плотно запахнул чапан, бородатый
пошел за ним быком, наклоняя голову, беспокойно передвигая
зимнюю шапку с уха на ухо.
Тяжело ворочая колесами, пароход старался удержаться
на течении, и следя, чтоб баржа не навалилась на корму, капитан
все время орал в рупор:
— Лев-во клади, рябая морда! Лево-о-о!
Рыбачья лодка подобралась к борту, утопавшего подняли
на палубу, — он был мягок, как неполный мешок, весь сочился
водою, шершавое лицо его стало гладко и наивно.
Его положили на крышку багажного трюма, но он тотчас же
сел, согнулся и, крепко приглаживая ладонями мокрые волосы,
спросил глухо, ни на кого не глядя:
— Картуз поймали?
Из тесной кучи людей, окружившей его, кто-то посоветовал:
— Не про картуз, а про душу надоть бы вспомянуть.
Он громко икнул, обильно, как верблюд, отрыгнув мутную
струю воды, посмотрел на людей усталыми глазами и равнодушно проговорил:
— Убрали бы меня куда-нибудь…
Боцман строго сказал ему:
— Ляг!
Парень покорно опрокинулся на спину, заложил руки под голову и прикрыл глаза, а боцман стал вежливо уговаривать зрителей:
— Расходитесь, господа публика! Что тут глаза пялить? Нисколько даже не забавно… Мужик, чего вылупился? Айда, пошел
прочь!
Люди, не стесняясь, сообщали друг другу:
— Отцеубийца.
— Да что-о вы?
— Такой мозгляк?
НА ПАРОХОДЕ
81
Боцман, присев на корточки, строго допрашивал спасенного:
— Куда билет?
— До Пермы.
— Ну, брат, теперь в Казани слезешь. Как зовут?
— Яков.
— А фамилья?
— Башкин. Мы же — Вуколовы.
— Двойная, стало быть, фамилья…
Бородатый мужик с явным ожесточением трубил во всю
грудь:
— Дядю-то и брательника на каторгу осудили, тут они и едут,
на барже, а он — вот он! — ему вышло оправдание. Ну, однако
это только наличность: как ни суди, а убивать нельзя! Совесть
этого не может поднять — крови, значит. Даже и близко быть
к убийству — нельзя.
Все больше собиралось публики, вышли разбуженные пассажиры первого и второго классов, между ними толкался черноусый,
розовый помощник капитана и, конфузясь чего-то, спрашивал:
— Извините, вы не доктор?
Кто-то, удивленно, высоким голосом воскликнул.
— Я? Никогда.
Над рекою мощно разыгрался веселый летний день. Было
воскресенье, на горе заманчиво звонили колокола, луговою стороной около воды шли две пестро одетые бабы и, размахивая
платками, звонко кричали что-то пароходу.
Парень, закрыв глаза, лежал неподвижно. Теперь, без пиджа-
МАКСИМ ГОРЬКИЙ. ПО РУСИ
ка, плотно облегченный мокрою одеждой, он стал складнее, было
видно, что грудь у него высокая, тело полное, и даже замученное
лицо сделалось как будто красивей и круглей.
Люди смотрели на него жалостно, строго и со страхом, но —
все одинаково бесцеремонно, точно это был не живой человек.
Тощий господин, в сером пальто, рассказывал даме с лиловым бантом на желтой соломенной шляпе.
— У нас, в Рязани, осенью, часовых дел мастер повесился
на отдушнике. Остановил все часы в магазине и повесился. Спрашивается: зачем было останавливать часы?
Только чернобровая женщина, спрятав руки под шалью, разглядывала спасенного, стоя боком к нему, скосив глаза,
и на серовато-синих глазах ее застыли слезы.
Пришли два матроса, один, наклонясь над парнем, тронул его
за плечо:
— Эй, вставай-ко.
Он устало поднялся, и его увели куда-то…
82
Через некоторое время парень снова явился на палубе
гладко причесанный, сухой, в коротенькой, белой куртке повара, в синих нанковых штанах матроса. Заложив руки за спину,
вздернув плечи, согнувшись, он быстро прошел на корму,
а вслед за ним туда поползли скучающие люди — один, три, десять.
Там он уселся на канате; несколько раз — по-волчьи ворочая
шеей — оглянул людей и, нахмурясь, подперев скулы руками
в рыжей шерсти, уставил глаза на баржу.
Люди стояли и сидели под жарким солнцем молча, вожделенно разглядывая его, явно желая заговорить и еще не решаясь;
пришел большой мужик, оглядел всех и, сняв шапку, вытер ею
потное лицо.
Серенький, красноносый старичок, с редкой, ершистой бородкой и слезящимися глазами, откашлялся и заговорил первый
слащавым голосом:
— Скажи ты, пожалуйста, как же это случилось?
— Зачем? — не двигаясь, сердито спросил парень.
Старичок вынул из-за пазухи красный платок, встряхнул его
и, осторожно приложив к глазам, сказал сквозь платок спокойным тоном человека, решившего настоять на своем:
— Как — зачем? Случай такой, что все должны…
Бородатый мужик вылез вперед и загудел:
— А ты — говори! Легче будя! Грех надо знать…
И — точно эхо отозвалось — раздался насмешливый, бодрящий возглас:
— Поймать да связать…
Чуть приподняв брови, парень негромко сказал:
— Отстали бы от меня…
Старичок, аккуратно сложив платок, спрятал его и, подняв сухую — точно петушиная нога — руку, усмехнулся остренькой
усмешкой:
— Может, люди не из пустого интереса просят…
— Плевать мне на людей, — буркнул парень, а большой мужик, притопнув, заревел:
— Как так? А куда от них денешься?
Он долго и оглушительно кричал о людях, о боге и совести,
дико выкатывая глаза, взмахивая руками, и, разъяряясь все больше, становился страшным.
Публика, тоже возбуждаясь, одобряла его, подкрикивая:
— Верно-о! Во-от…
Парень сначала слушал молча, неподвижно, потом разогнул
спину, встал, спрятав руки в карманы штанов, и, покачивая туло-
НА ПАРОХОДЕ
83
вище, начал оглядывать всех зло и ярко разгоревшимся взглядом
зеленоватых глаз. И вдруг, выпятив грудь, закричал сипло:
— Куда пойду? В разбой пойду! Резать буду всех… Ну, вяжите! Сто человек зарежу! Все одно, мне души не жаль, — кончено!
Вяжите, ну?
Говорил он задыхаясь, плечи у него дрожали, ноги тряслись,
серое лицо мучительно исказилось и тоже все трепетало.
Люди угрюмо, обиженно и жутко загудели, отступая от него
и уходя, некоторые стали похожи на парня — озлились так же,
как он, и рычали, сверкая глазами. Было ясно, что сейчас ктонибудь ударит его.
Но он вдруг весь стал мягкий и точно растаял на солнце, ноги
его подогнулись, он рухнул на колени, наклонив голову, как под
топор, едва не ударившись лицом об угол ящика, и, хлопая ладонями по груди, стал кричать не своим голосом, давясь словами:
— Разрешите, — как же я? Виноват я? Сидел в остроге, ну,
после — судили, сказали — свободен.
Он хватал себя за уши, за щеки, раскачивая голову, точно пытаясь оторвать ее.
— Ага-а? — рявкнул большой мужик. От его крика люди испуганно шарахнулись прочь, несколько человек поспешно ушли,
остальные — с десяток — растерянно и угрюмо топтались
на одном месте, невольно сбиваясь в тесную кучу, а парень надорванно говорил, болтая головою:
— Уснуть бы мне лет на десять! Все пытаю себя, не знаю —
виноват али нет? Ночью вон этого человека ударил поленом…
МАКСИМ ГОРЬКИЙ. ПО РУСИ
Иду, спит неприятный человек, дай, думаю, ударю — могу? Ударил! Виноват, значит? А? И обо всем думаю — могу али нет?
Пропал я!..
Должно быть, окончательно истомившись, он перевалился
с колен на корточки, потом лег на бок, схватил голову руками
и сказал последние слова:
— Убили бы меня сразу…
Было тихо. Все стояли понурившись, молча, все стали как-то
серее, мельче и похожи друг на друга. Было очень тяжело, как
будто в грудь ударило большим и мягким — глыбой сырой, вязкой земли. Потом кто-то сказал смущенно, негромко и дружески:
— Мы, брат милой, тебе не судьи…
Кто-то тихонько добавил:
— Сами, может, не лучше…
— Пожалеть — можем, а судить — нет! Пожалеть тебя — это
можно! А боле ничего…
84
Мужик в чапане сказал звонко и торжествуя:
— Пусть господь судит, а люди — будет!
Еще один человек отошел прочь, говоря кому-то:
— Вот и разбери тут! А судья — он сразу, по книге — вино-
ват, не виноват…
— Абы скорей мимо прошло…
— Все торопимся, а — куда?
— То-то и оно.
Откуда-то выдвинулась чернобровая женщина; спустив шаль
с головы на плечи, она заправила тронутые сединою волосы под
синий, выгоревший платок, деловито подогнув подол юбки, села
рядом с парнем, заслонив его от людей дородной своею фигурой, и, приподняв мягкое лицо, сказала ласково, но владычно:
— Уйти бы вам отсюдова…
Ее послушались, побрели прочь; большой мужик, уходи, говорил:
— Вот — на мое вышло! Совесть-то объявилась…
Но сказал он, эти слова без удовольствия, задумчиво и скучно.
Красноносый старичок шел малой тенью сзади его, открыв
табакерку, он смотрел в нее мокрыми глазами и, не торопясь, сеял по пути свои слова:
— А иной раз и совестью играет человек, он тоже шельма
ведь, человек-от! Выставит ее, совесть, поперед всех хитростей
своих, всех планчиков-затеек, да тем и попрячет их в дымке словесном. Зна-аем! Люди заглядятся — эко, мол, сколь жарко душа
горит, а он им той порой кою руку на сердце, кою — в карман…
Любитель поговорок широко распахнул чапан, спрятал под
него руки и бойко пояснил:
— Стало быть: верю — всякому зверю, и лисе, и ежу, а шабру — погожу?
— В этом роде, почтенный! Уж очень исказился народишко…
— Н-да… нестройно растет…
— Тесно, братцы! — загудел большой мужик. — Некуда
расти-то! Тесно же!
— И растем оттого в ус да в бороду, в сук да в болону…
Старик внимательно оглядел мужика, согласился:
— Тесновато!
Потом сунул в нос щепоть табаку и, остановись, закинул голову в ожидании, когда придет время чихнуть. Не дождался и,
сильно выдохнув ртом воздух, сказал, вновь измерив мужика
глазами:
— А надолго ты сделан, дядя!
НА ПАРОХОДЕ
85
Мужик спокойно кивнул головой:
— Хватит еще…
Впереди уже видно Казань, главы церквей и мечетей в голубом небе, как бутоны странных цветов. Серая стена кремля опоясывает их. И выше всех церквей — грустная башня Сумбеки.
Здесь мне сходить на берег.
Я еще раз заглянул на корму парохода: чернобровая женщина разламывала над коленями сухую пшеничную лепешку, —
разламывала и говорила:
— Чайку попьем! Мне с тобой — до Чистополя.
Парень притулился к ней и задумчиво смотрел на ее большие
руки, мягкие, но, видимо, сильные, привычные к простой работе.
Он бормотал:
— Замаяли меня…
— Кто?
— Люди разные. Боюсь я их…
— Ну, чего бояться…
— Так бы всех и…
Женщина подула на кусок лепешки и, протягивая его парню,
спокойно сказала:
— А ты полно-ка!.. Вот, я те скажу одну историю-случай, али
чайку прежде попьем, а?
По берегу тянется пестрое, богатое село Услон, ярко одетые
бабы и девки радужно плывут по улице; играет на солнце пенная
вода; жарко, мутно, и все как сон…
МАКСИМ ГОРЬКИЙ. ПО РУСИ
Женщина
Летит степью ветер и бьет в стену Кавказских гор; горный хребет — точно огромный парус и земля — со свистом — несется
среди бездонных голубых пропастей, оставляя за собою изорванные ветром облака, а тени их скользят по земле, цепляются
за нее, не могут удержаться и — плачут, стонут…
Деревья гнутся долу, словно бегут; кусты встряхивают ветвями, как собаки шерстью, и стелются по черной земле — она дымится вся в пыли, течет не умолкая сухой шорох, свист и вой,
щелкают аисты, крякают сытые вороны, немолчно трещат степные сверчки, и, словно командуя всем, раздаются крики солидных, крупнорослых станичников. С голой степи мчится перебитая
молотилками золотая солома, на площади нарядной казачьей
станицы крутятся серые вихри, летают птичьи перья и сожженный солнцем желтый лист.
86
Торопливо появляется солнце, быстро исчезает, точно оно
гонится за бегущей землею и устало уже — отстает, тихо падая с неба в дымный хаос на западе, где тоже горы в снежных
вершинах и краснеют сырые тучи, тяжелые, как вспаханная
земля.
Порою между массами туч ослепительно сверкает седло
Эльбруса и хрустальные зубья других гор — они вцепились
в облака и пытаются удержать их. Так ясно чувствуешь бег
земли в пространстве, что трудно дышать от напряжения
в груди, от восторга, что летишь вместе с нею, красивой и любимой. Смотришь на эти горы, окрыленные вечным снегом,
и думается, что за ними бесконечно широкое синее море
и в нем гордо простерты иные чудесные земли или просто —
голубая пустота, а где-то далеко, чуть видные в ней, кружатся
разноцветные шары неведомых планет — родных сестер моей земли…
Со степи едут воза обмолоченного хлеба; в пыли, черной
и жирной, как сажа, степенно и тяжко шагают круторогие сивые
волы, глядя в землю терпеливым взглядом круглых глаз; на возу
лежит казак, в серой от пыли рубахе, мохнатая папаха сдвинута
на затылок, лицо черно от загара, глаза красны от ветра, а борода
склеена потом, пылью — точно каменная. Иногда казак идет
впереди воза, у ярма, ветер толкает его в спину, раздувая рубаху;
человек так же гладок и солиден, как вол, и глаза у него такие же
терпеливо-умные; двигается он не торопясь, как будто зная все,
что ждет его впереди.
— Цоб… цобе…
У них хороший урожай в этом году, все они — здоровые, сытые, но — смотрят хмуро, говорят неохотно, сквозь зубы. Может
быть, устали в работе…
Посреди станицы в небо поднялась краснокирпичная церковь о пяти главах, с колокольней над папертью; наличники окон
оштукатурены и покрашены желтоватой краской — церковь как
будто слеплена из мяса, обильно прослоенного жиром, тень ее
кучна и тяжела; храм, созданный сытыми людьми большому, спокойному богу.
Хороводом стоят приземистые белые хаты; точно дородные
бабы, стоят они, опоясавшись кручеными поясами плетней, пышно окутанные шелками садов, покрытые выцветшей парчою камышевых крыш, а над крышами качаются серебристые тополя,
вздрагивает кружевная листва акации, тарахтят, как детские погремушки, сухие стручья, темные ладони каштанов треплются
в воздухе, точно желая схватить быстро бегущие облака. Со дво-
ЖЕНЩИНА
87
ра на двор бегают казачки, высоко подоткнув подолы юбок и рубах, обнажив до колен большие, крепкие ноги, — торопясь
убраться к празднику, они озабоченно покрикивают друг на друга и на круглых ребятишек, которые — словно воробьи — купаются в пыли и, черпая ее горстями, высоко подкидывают в воздух.
У церковной ограды, за ветром, развалились по сухому рыжему бурьяну «шляющие за работой»; их десятка два, все это —
«никудышный народ», мечтатели, ожидающие счастливого случая, доброй улыбки судьбы, или — лентяи, опьяненные широким
простором богатой земли, пленники русской страсти к бродяжеству. Они ходят группами в два-три человека из станицы в станицу, именно «за работой», смотрят на нее, удивляются ее обилию,
но работают только в крайней нужде, когда уже нет возможности
утолить голод иными способами — попрошайничеством или воровством.
Завтра — успеньев день, в богатой станице — праздник,
и вот они собрались отовсюду, в надежде, что праздничный день
напоит и накормит их досыта, без труда с их стороны.
Все это «русские» — из центральных губерний, они дочерна
сожжены непривычным солнцем юга, волосы их выгорели, ветер
ершит и треплет их лохмотья, все они притворяются смирными,
благочестивыми — устали от трудов, от неудач жизни и вот —
сошлись сюда.
Когда мимо них проплывает, охая и поскрипывая, тяжелый воз хлеба, проходит, жуя соломинку, казак, — они по-
МАКСИМ ГОРЬКИЙ. ПО РУСИ
корно, наянливо кланяются ему, а он смотрит на них косо,
пренебрежительно, не ломая шапки, чаще же совсем не видит, как изгибаются перед ним серые лохматые фигуры чужих людей.
Ниже и вычурнее других кланяется казакам туляк Конёв, мужик сухой, обгорелый, точно головня, с черной бородкой, беспечно рассеянной по костлявому лицу, с ласковой улыбочкой
темных глаз, глубоко спрятанных в орбиты.
Я только сегодня пристал к этим людям, но Конёв — старый
знакомый мой, по пути из Курска до Терской области я неоднократно встречал его. Он — человек «артельный», любит держаться среди людей, но, кажется, лишь потому, что очень труслив. На
всех точках земли вне своей деревни, прижавшейся где-то к пескам Алексинского уезда, он убежденно говорит всегда одно
и то же:
— Действительно, землица тут богатая, а с людями я не согласен… никак! В нашем краю народ куда те душевнее, настоя-
88
щий русский народ, равненья нет со здешним! Тут — кремни, тут
души и на трешник нет!
Он любит тихо и задумчиво рассказать чудесный случай
не ожиданного обогащения:
— Вот — в подковы ты не веришь, а я те скажу — нашел
один ефремовский мужик подкову, а недели через три за этим
дядя его, лавошник в Ефремове — со всею семьею и сгори, —
видал? Все наследство — мужику этому попало, — да! Нет, ты
не бай, чего не знаешь: судьба человека жалеет, она его часто
с добром стережет…
Его черные, круто изогнутые брови всползают высоко на лоб,
а глаза изумленно выкатываются из орбит, точно Конёв и сам
не может поверить в то, что рассказал.
Когда казак пройдет, не ответив на поклон, Конёв смотрит
в спину ему и ворчит:
— Заелся, не видит даже человека… Нет, я прямо скажу: суходушный народ!..
С ним — две женщины; одна — лет двадцати, коротенькая,
толстая, со стеклянными глазами и полуоткрытым ртом. У нее лицо дурочки: нижняя часть его, с обнаженными зубами, как будто
смеется, а когда взглянешь в неподвижные глаза под низким
лбом — кажется, что она сейчас заплачет, испуганно и визгливо,
точно кликуша.
— Отпустил он меня сюды с чужими людями, — жалуется она
басом, засовывая коротким пальцем под зеленый и желтый платок выгоревшие волосы.
Толсторожий скуластый парень с маленькими глазками монгола толкает ее локтем в бок, сипло и лениво говоря:
— Бросил он тебя. Только ты его и видела…
— Да-а, — задумчиво тянет Конёв, разбираясь в своей котомке. — Теперь баб очень просто покидают, ни к чему они
в этом годе, нипочем…
Баба морщится, испуганно мигая, растягивает рот, — ее подруга говорит бойко и внятно:
— А ты не слушай их, озорников…
Она постарше лет на пять, и лицо у нее необычное: большие
темные глаза все время играют, почти каждую минуту меняя выражение: то они пристально и серьезно смотрят куда-то вдоль
станичной улицы и в степь, где летает ветер, вдруг торопливо начинают искать чего-то на лицах людей, потом тревожно прищурятся, по красивым губам пробежит улыбка, — женщина, опустив
голову, прячет лицо, а когда вновь поднимает его — глаза у нее
новые: сердито расширены, между тонких бровей лежит углова-
ЖЕНЩИНА
89
тая складка, запекшиеся губы аккуратного рта плотно и упрямо
сжаты, она шумно, как лошадь, втягивает воздух тонкими ноздрями прямого носа.
В ней чувствуется что-то не крестьянское: из-под синей юбки высунулись потрескавшиеся ступни ног — это не деревенские
растоптанные ноги, подъем их высок, заметно, что они привыкли
к башмакам. Она чинит голубую с белыми горошинами кофту,
и видно, что работать иглой привычно ей, — небольшие загорелые руки мелькают над измятой материей ловко и быстро. Ветер
хочет вырвать шитье из этих рук и не может. Сидит она согнувшись, в прореху холщовой рубахи я вижу небольшую крепкую
грудь, — грудь девушки, но оттянутый сосок говорит, что предо
мною — женщина, кормившая ребенка. Среди этих людей она —
точно кусок меди в куче обломков старого, изъеденного ржавчиной железа.
Большинство людей, среди которых я иду по земле, —
не то восходя, не то опускаясь куда-то, — серо, как пыль, мучительно поражает своей ненужностью. Не за что ухватиться в человеке, чтобы открыть его, заглянуть в глубину души, где живут
еще незнакомые мне мысли, неслыханные мною слова. Хочется
видеть всю жизнь красивой и гордой, хочется делать ее такою,
а она все показывает острые углы, темные ямы, жалких, раздавленных, изолгавшихся. Хочется бросить во тьму чужой души маленькую искру своего огня, — бросишь, она бесследно исчезает
в немой пустоте…
А эта женщина будит фантазию, заставляя догадываться о ее
МАКСИМ ГОРЬКИЙ. ПО РУСИ
прошлом, и невольно я создаю какую-то сложную историю человеческой жизни, раскрашивая эту жизнь красками своих желаний и надежд. Я знаю, что это ложь, и — знаю — худо будет мне
со временем за нее, но — грустно видеть действительность столь
уродливой.
Большой рыжий мужик, спрятав глаза, с трудом подыскивая
слова, медленно рассказывает голосом густым, как деготь:
— Ладно-о. Пошли. Дорогой я ему баю — хошь не хошь, Губин, а вор — ты, более некому…
Все «о» рассказчика крепкие, круглые, они катятся, точно колесо тяжелого воза по теплой пыли проселочной дороги.
Скуластый парень неподвижно остановил на молодой бабе
в зеленом платке свинцовые белки с мутными, точно у слепого,
зрачками, срывает серые былинки, жует их, как теленок, и, засучив рукав рубахи по плечо, сгибает руку в локте, косясь на вздувшийся мускул.
Неожиданно он спрашивает Конёва:
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]