Персональная эффективность. Курс лекций

Как усовершенствовать такой метод подсказала Э. Лаэннеку под­смотренная им детская игра. Однажды он увидел, как двое малышей забавлялись тем, что один цапал и стучал чем-то по торцу бревна, а другой – с интересом слушал, приложив ухо к его противоположно­му концу. У взрослого тотчас вспыхнула идея использовать в качестве посредника между ухом врача и телом больного полую деревянну

тельство. По его схеме теперь сооружают многие радиомачты, отли­чающиеся завидной стойкостью.

свои новации в обстановке неверия в их истинность, обстановке со­мнения и осмеяния. Недаром в тех же исследованиях показано, что наибольшее число революционных научных открытий совершается в пограничных областях науки, не скованных сложившимися догмами истины. В последние годы, особенно в области теоретической физи­ки и математики, эти открытия совершаются в основном молодыми людьми 24–30 лет. Почему? Потому, что «опыт – сын ошибок труд­ных», а «гений – парадоксов друг». Именно парадоксальность мыш­ления, свобода полета фантазии и непредвзятость взглядов на факты позволяют молодым людям ломать сложившиеся представления в науке.

нанием и законы свои открыл не без участия этой несуразной мысли об осознанности небесными телами своих «поступков» по «умно» проложенным орбитам. Но что Кеплер, если века спустя вожди ко­пенгагенской группы наделили электрон «свободной волей», чтобы как-то объяснить странности в квантовых закономерностях.

Вообще в науке величие идеи часто оценивается временем, на ко­торое она задерживает дальнейший прогресс знаний. Психологиче­ски процесс отказа от сложившихся представлений всегда носит драматический характер для ученого. Один физик даже как-то мрач­но заметил: «Новое в науке побеждает не потому, что стариков уда­ется переубедить, а потому, что они умирают». В самом деле, для многих из них признание новой идеи равноценно гибели. Характер­на, например, психологическая реакция голландского физика Г. Ло­ренца, когда в 1924 г. в самый разгар кванто-механических изыска­ний он записал в своем дневнике: «Потерял уверенность, что моя на­учная работа вела к объективной истине, и я не знав, зачем жил, жа­лею только, что не умер пять лет тому назад, когда все еще представ­лялось ясным». Надо сказать, что странность парадоксальных оце­нок, очевидных по своей сути событий, весьма характерна для уче­ных, особенно выдающихся. Когда Г. Селье посетил в Чикагском университете лабораторию электронного микроскописта У. Морана, продемонстрировавшего ему созданный им алмазный нож, букваль­но разрезающий крупные молекулы на части. Селье ядовито заметил: «Подумать только, этот гениальный человек употребляет весь свой громадный интеллект и знания для того, чтобы сконструировать ин­струмент, который уменьшит его поле зрения в два миллиона раз!» Такая почти анекдотическая консервативность теоретиков к возмож­ным формам практического использования открытий в технологии имеет множество примеров.

линойского университета провели исследования ряда научных нов­шеств, имеющих явную экономическую ценность. И что же? Они убедились, что 63,5 % новинок принесли ученые, которыми руково­дило простое любопытство. Так называемый ориентировочный поиск дал 28,8 %, а всего-то 7,7 % пришлось на долю конкретных, выпол­няющих специальную задачу разработок. Из этих данных не следует делать вывод о какой-то ущербности планирования в научной дея­тельности. Вовсе нет. Современная наука все больше становится по­хожей на технологию в коллективной работе умов многих специали­стов, и результативность такого подхода в индустриально-развитых странах налицо. Мы рассматриваем, прежде всего, психологические проблемы индивидуальности в становлении реализации таланта, а талант, по всей видимости, в каждом отдельном случае уникален и в какой-то мере носит характер отклонения от привычных представле­ний о норме.