Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Насилие в эволюции и истории. Учебное пособие
.pdf
61
Государственный терроризм мировых религий в лице то-
гдашних реальных духовно-властных структур хорошо известен как исторические заблуждения церквей. Ортодоксальная,
слепая, не рассуждающая вера поддерживалась преследованием язычников, ведьм (колдунов) и еретиков: пытки, смертные
казни, запреты и сжигания книг. Религиозное право (особенно
в исламе) во многом дополняло, а то и заменяло, дублировало
право обычное. Этнические общины-вождества, все эти княжества и курфюршества, жили во многом по сложившимся обычаям и не испытывали каких-то антагонистических противоречий — все решалось по рациональным, всем известным правилам. Собственно, идеологическая борьба как несогласие,
помимо банальных местных склок и политических около королевских властных интриг, могла проявляться либо на уровне
толкований и противоречий внутри самой веры, либо между
верами. И именно они становились причинами столкновений,
как внутрисистемных, так и между «государствами» (христианским и мусульманским).
И раньше, в имперском периоде древних государств, радикальные элементы, партизаны использовали свои племенные
религии в качестве символа самобытной, антагонистичной
государству, самоидентификации и мощного морально-идеологического ресурса противостояния — чего стоит тот же иудаизм. Однако в условиях тоталитарной веры движения несогласных все того же этнического сепаратизма общин либо новой
социальной силы — потихоньку гомогенизирующихся городов,
стремящихся уже выстраивать иной, новый порядок, — принимали форму многочисленных ересей. От их обилия пестрят
страницы исторических хроник средневековья. Столкновения
с еретиками вызывали иногда настоящие гражданские религиозные войны (с гугенотами во Франции и с протестантами в Германии), однако это уже был скорее излет классической эпохи веры, свидетельство ее разложения и форма революционного перехода к следующей эпохе национальных государств.
Для эпохи веры характерно доминирование «государ-
62
ственного терроризма» господствующей церкви в союзе с
наиболее влиятельными светскими властителями, устраивающей
погромы против многочисленных ересей — среди крестьянства, мятежных вассалов и городов, для которых их религиозная инаковость была эмблемой каких-то их культурных, этнических, экономических притязаний. Религиозных радикалов
стремились уничтожить в Ватикане, Константинополе,
Москве, Багдаде, однако и последние регулярно поднимали
восстания и вели иррегулярные военные действия.
Третья эпоха противостояния государства и радикальной
оппозиции охватывает XVI — первую половину XX вв., т. е.
четыре столетия становления, расцвета и начала упадка национальных или развитых, классических государств. Западная Европа окончательно становится в это время главной исторической ареной, так как события, произошедшие здесь, определили основной вектор последующего мирового развития. Эти
события — складывание относительно гомогенных экономических, гражданских, правовых обществ. Речь не идет о современных концептуальных моделях (во многом утопичных)
«гражданского правового общества». Как и всякая общественная утопия, наподобие «коммунизма», они представляют собой
конструкцию «типа», «идеала». Вместе с тем подобные конструкции выражают некоторые новые действительные признаки
социума и соответствующего ему государственного устройства.
Религиозное тысячелетие тоталитарной духовной формы христианства сформировало, несмотря на многочисленные конфессии
и ереси, общий менталитет, сознание общечеловеческой общности, ранее достигаемое лишь в отдельные периоды зрелости
древних культур, у космополитичных интеллектуалов.
Прежний основной идентификационный признак этничности был оттеснен на второй план у большинства европейских народов. Он продолжает быть источником сильных
чувств и амбиций, особенно у радикальных элементов, которые есть в любом народе, но все же переместился на мировоз-
63
зренческую периферию.
Формирующиеся, благодаря радикальной смене энергетической и технологической основ человеческой жизнеобеспечивающей активности, индустриальные машины крупных производств, как гигантские социальные насосы, втягивают
в постоянно укрупняющиеся города большинство населения
этнических периферий и клановых глухих местечек. Котлы
больших городов переплавляют сельское многообразие в некое
атомарное единообразие. Местные интеллектуалы универсализующегося национального духа создают стандартизованное
образование посредством творения стандартного национального литературного языка.
Этим новым людям была нужна новая форма социальной
самоорганизации, исходившая из уже сложившегося осознания
человеческой эквивалентности. Соответственно, возникла потребность в новом государстве. Сначала, как известно, они
поддержали королевскую централизацию как меньшее из зол
против беспредела местных вождеств. Затем, когда новые люди окрепли экономически и духовно (идеология Просвещения), они решительно выступили против паразитизма и иррационализма абсолютистской власти.
Новое государство начало складываться еще при старых
режимах, сумевших создать — именно при молчаливом одобрении и согласии нести дополнительное налоговое бремя со
стороны третьего сословия — мощные аппараты насилия. Первоначально они были нужны для пресечения фрондерства
крупной знати и связанного с ним экономического беспредела.
Новые аппараты насилия появлялись в виде больших регулярных армий, полиции и тюрем. И это полуновое (по степени
монополизации насилия и централизации), полустарое (личнодинастийный принцип организации, расточительство) государство начало эпоху современного государственного терроризма,
заложило его традицию. Это облегчалось тем, что оно имело,
пользуясь марксистской терминологией, уже практически новый социально-экономический базис — эффективную по тем
64
временам экономику, относительно единый, гражданский состав населения, в целом лояльный режиму. С этим соотносилась старая, волюнтаристская, иррациональная, эгоистическая
надстройка, которая могла пользоваться новыми (отвечающими уже формирующемуся единому социальному, гражданскому обществу) средствами государственного насилия.
Этот хорошо известный историкам беспредел королевской власти в виде «личных войн», преследования инакомыслящих, бессудные заключения в тюрьмы и экспроприации,
торговля всеми мыслимыми должностями, безумное роскошество королевских дворов породили новых героев сопротивления государству и «системе» — первых социальных революционеров, главных действующих лиц оппозиции, в том числе
и радикальной, вплоть до конца ХХ в.
Понять реалии нового государства и новых партизан, радикальных социальных революционеров, можно лишь в связи
с уяснением природы нового общества — экономического или
индустриального. На смену голой силе, а потом религии пришла экономика — в качестве системообразующего признака.
Причем речь идет, заметим, не о жизнеобеспечивающей активности вообще — кто же будет спорить, что она всегда исходна? И дело даже не в рыночности — рынок регулирует
данности, но не порождает новые потребности, которые должны быть «изобретены».
В новоевропейских обществах утверждается в качестве
ведущей инновационная экономика, какие бы формы она ни
принимала — от открытий эффективных решений в организации производства (мануфактура, конвейер), управления (банк,
фирма, биржа и пр.) до внедрения в производство научных либо
сервисных идей. Не важно, что, где, как и откуда, главное —
уметь зарабатывать деньги: давать нужное людям, создавая зачастую саму новую потребность, вкладывая в это деньги для получения их большего количества. К этому способны наиболее
рациональные, прагматистские и целеустремленные люди, которым для успеха своей деятельности и наслаждения ее ре-
65
зультатами требуется соответствующий рациональный, устойчивый порядок, известные и незыблемые правила социальной
игры, формат общей толерантности за счет предоставления
большинству некоего минимума стартовых возможностей
(дать удочку).
Это-то и обеспечило появление современного правового
государства (идеала и градации его воплощений) c его разделением властей и монополизацией насилия. Подобное государство, выражение воли и мировоззрения утилитарно активных
индивидов, всегда будет представлять только меньшинство,
игнорируя в действительности запросы большинства пассивных, благодушно и конформистски настроенных граждан, идеалистов, альтруистов и пр., не говоря уже об отсталых сельских провинциях и еще более отсталого неевропейского большинства планеты. Без индоктринации и мощной духовной
силы, сопоставимой по эффективности влияния с религией,
обойтись было и здесь невозможно.
И такая новая духовная форма появилась в виде идеоло-
гии, второго системообразующего признака системы нового,
ставшего классическим государства. Идеология или система
взглядов одной социальной силы, преподносимая в качестве
единственно рационально помыслимой и разумно обоснованной общечеловеческой, для всех, стала основой добровольного
приятия государства и лояльности ему. Государство — результат некоторого представляемого в мысли, гипотетического
«общественного договора», по которому граждане добровольно отчуждают часть своих прав выборной власти, с тем, чтобы
оно разумно и в общих интересах распоряжалось собранными
налогами и жизнями военнослужащих, защищая граждан,
формируя новые цели улучшения жизни людей, организуя
и контролируя процесс их воплощения.
Это всех устраивало бы, если бы то была не идеология.
Лицемерие, двойные стандарты стали исподним идеологии.
Общество равных возможностей — идеологема и юридическое
узаконивание жизненных мотивов, целей и практики «силь-
66
ных» (в воле, интеллекте) индивидов, да и то не всех, но лишь
небольшой части их — имеющих более утилитарные и социально-хищнически ориентированные наклонности. Без всяких
сомнений, это очень решительные люди, и их государство всегда умеет за себя постоять. И первые революционные презентации нового государства Кромвелем, Робеспьером и Наполеоном показали их жесткость, инновационность и целеустремленность. Последующая борьба с революционерами
лишь укрепила террористическую репутацию нового государства. Это вызвало, в рамках систем национальных государств,
появление радикальной оппозиции социальных революционеров, ведущих нелегальную иррегулярную борьбу против господства сил, монополизирующих государство и его насилие.
Фигура радикального социального революционера оттеснила
на второй план прежних репертуарных героев «этнического
сепаратиста» и «религиозного нонконформиста». Это стало
возможным благодаря гениальному идеологическому ответу
экономически обездоленных слоев, который сформулировали,
как то бывало не раз в истории, «перебежчики» из привилегированных слоев или «оппортунисты» К. Маркс и Ф. Энгельс.
Марксистская идеология стала материнской основой политических программ многочисленных революционных движений, часто совершенно противоположных по своей социальной направленности. Она же инициировала появление консервативной идеологии, романтическо-философского ремейка
прежних мировоззренческих представлений (мифологических,
религиозных и пр.). Классическая фигура «партизана» во второй половине XIX — первой половине XX вв. — левые и правые радикалы, насильно захватывавшие власть и устраивавшие
затем такой же тотальный государственный террор, каковой
ранее испытывали сами: в России, Италии, Испании, Германии, Китае, Кубе и ряде других стран.
Это было особо явственно в течение XX в., когда клики
левых и правых радикалов захватывали государственную
власть и вели межгосударственные войны. Холодная война ра-
67
дикализовала даже умеренные либеральные режимы, и «партизаны» внутри обоих блоков были пятой колонной противной
стороны: левые террористы на Западе и диссиденты в СССР.
Даже совсем уж явственные националистические (племенные)
националисты напяливали на себя либо марксистские, либо
либеральные одежки. Внутри блоков, будь то Варшавского
пакта либо НАТО, государственный терроризм выражался
в судорожных реакциях на провокации оголтелых радикалов:
маккартизм в США, репрессии против Rote Army в Германии,
коммунистов в Индонезии, Чили, подавление контрреволюционных мятежей в Венгрии, Чехословакии, расстрел рабочих
в Новочеркасске, гонения на диссидентов и т. п. Вовне же шла
холодная война в форме борьбы марионеток на полях Африки,
Азии и Латинской Америки. Однако иногда в искусно расставленные ловушки попадали и сами хозяева: сначала американский орел безнадежно запутался во вьетнамских джунглях, затем русский медведь был крепко обложен в афганских горах.
Государство и партизаны, таким образом, — это функцио-
нальные роли в любой системе отсчета, а терроризм — решительные периоды обострения внутрисистемных противостояний.
Они симметричны по степени озлобленности друг к другу, по
жесткости применяемых насильственных средств и по идеологически-прагматистскому лицемерию (ханжеству).
Прошло более двух десятилетий после краха великого
идеологического противостояния XX в., а ностальгирующее
разочарование Ф. Фукуямы по поводу конца истории сильных
страстей, борьбы и политического романтизма представляется
уже очередным смешным саморазоблачительным интеллектуалистским шаржем. История не окончилась, но, кажется, вступила в новую качественную эпоху, общие черты которой еще
теряются в тумане неизвестности будущего, но некоторые выпуклые детали уже доступны.
Качественно новое объединение — система уже в рамках
планеты, формирующаяся на наших глазах, стала возможной
благодаря как третьей неолитической революции, на сей раз
68
в сфере коммуникации и информации, так и концу идеологии.
Под руинами СССР оказались погребенными не только коммунизм, но и либеральная идеология. Разумеется, либерализм
продолжает еще оставаться официальной доктриной Запада,
принявшей чуть ли не характер традиционных верований,
а коммунистические партии имеют еще свой небольшой верный электорат. Но безвозвратно ушла страсть вместе с молодостью, пафосом и силой чувств взаимной ненависти — вероятно, это-то и называется харизматичностью, или же зарядом веры, обаяния и привлекательности. И хотя остались еще страстно
верующие в эти идеологемы политики типа В. Ампилова или
В. Новодворской (умерла в июле 2014 г.), но их страсть, увы и ах,
уже не столь «заразна». Это уже скорее политические маргиналы и комичные персонажи. Конечно, всегда найдется несколько десятков преданных фанатичных старушек либо интеллектуалок — синих чулок, однако новое, всегда идеалистическое
поколение — основная боевая сила любых идеологий — равнодушно внимает уже неубедительным призывам кумиров,
отдающих нафталином. Никто уже не хочет жить для их воплощения: попробовали, больше увольте — хватит. Можно
сказать, что классические идеологии утратили свою романтическую, утопическую составляющую. Либерализм и «остаточный коммунизм» десакрализовались, «секуляризовались», превратившись в прозаическую обыденность, стали одним из традиционных элементов повседневности, естественным
верованием, как католицизм или же православие.
Оставшаяся в одиночестве супердержава и западноевропейские страны, объединенные своей «рациональной гражданской верой» (либерализмом) и военно-политическим союзом,
в лице своих властвующих элит стремятся создать «мировое
государство», разумеется, под своим контролем. Еще в 90-х гг.
прошлого века это казалось относительно простой задачей
в условиях устранения главного супостата — суперпартизана
в лице коммунистов и вообще левых — активного игрока мировой политической арены.
69
Реально глобальным мир стал после Первой мировой
войны, вернее именно в ходе трех мировых войн — двух «горячих» и одной «холодной». Запад всегда был сильнее Советов, всегда, по сути, контролировал мировую экономику, определял приоритеты в планетарном развитии и выполнял реально
функцию «мирового государства». Просто «партизаны» в лице
советского блока имели свои контролируемые территории, как
по сей день десятилетиями существуют партизаны с их «республиками» в джунглях Латинской Америки или Африки, где
роль непроходимых естественных преград (джунглей) играли
неосвоенные российские просторы, сибирская глухомань, железный занавес, Берлинская стена и т. п. Как раньше восставшие
крестьяне могли просуществовать также несколько десятилетий
в режиме квазигосударства, выстроенного в своей социальной
справедливости, и неизбежно затем вновь срастались с господствующей в то время социально-исторической системой, так
и Советский Союз был подобным революционным отклонением
от магистрали. Можно дискутировать о том, пошел бы мир по
пути не Запада, а, к примеру, Востока. Думаем, вполне мог бы.
«Кости» мирового развития легли, однако, так, что Западная Европа приобрела в свое время преимущество и все пошло так, как
пошло, что вовсе не гарантирует удержания Западом своих позиций в дальнейшем.
Мы имеем в виду, что государство, как и система на исторической арене, может быть только одно. Конечно, и сейчас
мы сможем найти на планете практически все существовавшие
хозяйственные и политические уклады, вплоть до первобытного,
однако развитие человечества в целом определяют события, происходящие в каком-либо ключевом месте (историческая арена)
и усилиями определенных («исторических» в это время) народов.
Определение арены и народов — занятие в основном ретроспективное: увы, мы обладаем небольшими прогностическими возможностями в силу отсутствия исторических законов
как таковых (наподобие природных). Так или иначе, два лагеря
прежних 70 лет XX в. — это скорее иллюзия. Уже в первой
70
половине XX в. сложилось, по сути, еще аморфное, неустойчивое, но «мировое государство» Запада и «партизан» в лице
сначала СССР, а потом советского блока. Не контролируемые
«мировым государством» территории долгое время (70 лет!)
жили своей бедной, но веселой жизнью, их культурная неустроенность, буквальная труднопроходимость делали их малопривлекательными для осваивания, а существование атомных, потом водородных бомб — еще и опасными.
Ситуация, однако, постепенно выправлялась: большевики провели жесткую, лагерную, но быструю и эффективную
модернизацию, зависть и пример трудящимся народам Востока, существенно окультурили и построили первичную инфраструктуру Сибири. К тому времени, однако, ушло то знаменитое, сильное своим аскетическим идеализмом первое поколение революционных романтиков, действительно чуть было не
устроившее мировую революцию — частью в ходе имманентных для любой революции самопожирающих «чисток», частью
в результате «естественной» убыли поколений. И «партизаны»
начали потихоньку «обуржуазиваться», дрейфовать к слиянию
(конвергенции) с «корневым государством» текущего времени.
Лишь значительные события внутри «большой системы» или
Запада — глубинные гендерные сдвиги («молодежная революция», феминизм, сексуальные меньшинства) дали второе дыхание свежего революционного энтузиазма коммунистической
идеологии, в чьи эмансипационные одежды новые радикалы
облачились по причине молодости своих движений, за неимением своих подходящих мировоззренческих одежек. Вновь
наполнил обвисшие было паруса «красного партизана» и свежий ветер обновления-модернизации с Востока (Китай, страны
«третьего мира»). Именно поэтому коммунизм продержался на
плаву еще треть века — до тех пор, пока не был исчерпан ресурс новых революционных рекрутов.
К тому времени стали очевидными внутренние социальные трансформации в СССР: назад, в материнскую систему —
«партизаны» хотели жить как все люди. Видимо, не обошлось
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]