Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Насилие в эволюции и истории. Учебное пособие
.pdf
21
жестокость? Эти вопросы и будут путеводными нитями наших
дальнейших рассуждений.
Первая, предположительно зафиксированная историками
и культурными антропологами волна насилия связана
с процессами перехода от матриархатной (матрилокальной)
формы организации родовой жизни к патриархату — первой
известной «социальной» революцией и первым массовым
насилием. Мужской шовинизм в этом плане, вероятно, был
первой формой, так сказать классового или идеологического
сознания, направленного против своего по крови, но другого
по образу жизни, психологии. Это было связано с появлением
так называемых мужских домов со своей идеологией превосходства мужчин, тайными церемониями, особым языком и систематическими насильственными акциями устрашения против женщин и не входящих в их структуру других соплеменников мужского пола. Одновременно мужские дома были и
одной из первых форм политогенеза. В ответ появлялись противостоящие женские союзы, но они не смогли стать действенным ответом-противовесом. Почему — неясно; не принять же за объяснение туманные разглагольствования историков об уже далеко зашедшей «парциализации труда и
собственности».
В любом случае, можно в принципе согласиться с радикальными
феминистками в том, что итогом этих противостояний было
установление многотысячелетнего закабаления женщин —
вплоть до середины ХХ в., начала феминисткой революции. Бесписьменный характер обществ, отстоящих от нас на десятки тысяч лет, обеспечил завесу забвения на тех событиях. Однако
если социальные революции и гражданские войны, в которых
происходит смена собственности и власти, сопровождаются
массовыми кровавыми банями, то можно лишь догадываться
о масштабах, длительности и систематичности насилия, когда
водораздел интересов проходил по брачному ложу и общей
детской колыбели. Еще не было собственно цивилизации, которую мы связываем с городом, письменностью и государ-
22
ством, а мужчина уже совершил настоящий по сути, а не
библейски-метафорический, акт грехопадения в насилие как
способ существования с себе подобными — предательство
матери, жены и дочери через ввержение их в положение говорящих орудий, детородных машин и средств чувственного
наслаждения.
Следующая крупная волна социального насилия также
связана с контекстом дальнейшего политогенеза — переходом
от социально-потестарных общностей (где власть функционально не отделялась от «народа») к новым формам доминирования, ранней государственности. Говорят о трех путях и одновременно стадиях политогенеза: военно-иерархическом,
плутократическом и аристократическом. Через успехи в войне
ли, через умение играть активную роль в церемониальном обмене («экономике престижа») или же посредством выдающихся
хозяйственных способностей к аккумулированию материальных
ресурсов в бурно растущих земледельческих экономиках — при
соответствующем закреплении в традиции фамильного наследования и сакрализации, — одна часть людей монополизирует ресурсы и централизует власть.
Новые системы доминирования, основанные на монопо-
лизации ресурсов и централизации власти, нуждались
в большом объеме сурово-показного, назидательно-жестокого
насилия. Они были еще весьма неустойчивым образованием,
неким компромиссом между архаическими общинными структурами и новообразованиями наследственных властвующих
кланов или каст. Налогообложение имело вид дани, территориальность совпадала с проживающими на них народами, государство сводилось к лично-вассальным отношениям, отсутствовал либо был еще малочислен управляющий слой. Не существовало еще и стабильных атрибутивных институтов
насилия — массовой регулярной армии, полиции и тюрем. Но
самое главное, центральной власти противостоял не относительно гомогенный народ, граждане, нация, а архаические этнические
общины. Последние были самостоятельными целостными субъ-
23
ектами, против которых у ранних форм государственности не
было адекватных систем сдерживания в виде современных
средств государственного насилия.
Общины можно было запугать, покорить эксклюзивно
собранным воинством — на время, в остальном же надо было
договариваться. Удачливые династии, успешные кочевые вождества создавали оазисы древних культур и одновременно области
сверхплотного, нарочито жестокого насилия, которые, как скрепы, держали эти непрочные иерархии, рушившиеся рано или
поздно в феодализм — реликт родовой власти вождя данного
племени, народности на данной территории.
Нормализация насилия, т. е. заключение его в некие нормы, прецеденты, воспринималась людьми на ранних фазах политогенеза как неслыханное падение нравов, традиций, обычаев и справедливости как таковой: ведь повсеместно происходил переход от эгалитарных порядков к откровенной
несправедливости, узурпациям власти и насилия наиболее шовинистическими, амбициозными, жестокими людьми.
Ранее, до патриархатного переворота и политогенеза, основой нормализации насилия был талион: насилие должно
быть эквивалентным, независимо от того, кто является его
субъектом и в каких ситуациях это происходит, на войне или
же как возмездие за преступление, — око за око, зуб за зуб,
и никакой ненужной жестокости. Но как только появляется
религиозная идеология как трансформация мифа, служащая
в отличие от последнего уже инструментом освящения новых,
явно несправедливых систем власти, нормы употребления
насилия приобретают одиозный (в интересах некоторых групп
и некоторых идей) и устрашающе-жестокий характер.
С переходом к социальным иерархиям и ранней государственности талион теряет свой прежний общечеловеческий
характер: непременным условием равного возмездия становится социальное равенство сторон. Также некоторые идеи становятся навязчивыми и сверхценными, высказываемое кем-либо
пренебрежение к ним жестоко пресекается. Именно в то время
24
появляются, причем в самых разных местах цивилизованной
ойкумены, драконовские законы и варварские практики. Кстати, сама нарицательность драконовских законов обессмертила,
по-видимому, имя вполне реального политического деятеля
и древнегреческого, афинского законодателя Драконта (VII в.
до н. э.). Его законы известны своей непомерной жестокостью:
укравшие овощи и плоды несли то же наказание, что отцеубийцы — смертную казнь. Характерна идеология законотворца: когда Драконта спросили, почему он за большую часть преступлений назначил смертную казнь, он, как говорят, отвечал, что
мелкие преступления заслуживают этого наказания, а для крупных он не нашел большего. И ведь сумел он убедить других
в целесообразности своего подхода, который был упразднен
лишь позже Ликургом.
В законах Хаммурапи смертная казнь упоминается в 30
случаях, причем она мучительна: сожжение, утопление, сажание на кол. Законы Ману в Индии распространяли членовредительские наказания на половые органы, чрево, язык, обе руки,
обе ноги, глаза, нос, оба уха. Практиковалось клеймление — на
лбу пьяницы выжигали знак продавца спиртного, лоб вора
украшали изображением собачьей ноги.
Библия, первоисточник моральных ценностей, содержит
много восхвалений геноциду, устраиваемому «избранным» народом, ведомым Саваофом, в захваченных ими городах. Она также
предписывает смерть как наказание за ненасильственные действия, например, идолопоклонство, гомосексуализм, богохульство, адюльтер, оскорбление родителей, труд по субботам.
Разумеется, евреи — не исключение по кровожадности,
те же варварские практики: жестокость как развлечение, пытки
и калечение как рутинные наказания, смертная казнь за мелкие
преступления и различия во мнениях разделяли все ведущие
цивилизации Запада и Востока, сторонники основных мировых
религий вплоть до Нового времени. Главная причина — специфическое мнение этих времен об исходной человеческой
природе до обработки ее социальным и религиозным воспита-
25
нием. Иная причина — специфическое состояние самого государства и его контрагента, населения. Мы говорили уже о характере ранней государственности: лишь в наиболее мощных,
крупных и богатых империях древности, да и то лишь в периоды их расцвета, процесс государственного развития доходил
до того, что появлялись близкие к современным бюрократический аппарат чиновничества, зачатки разделения властей,
крупные регулярные армии, нечто напоминающее современные полицию и массовые тюрьмы. Так ведь и население в этих
империях «выравнивалось» в этнокультурном отношении —
эллинизировалось, латинизировалось, подвергалось христианизации, исламизации, короче, с разной степенью успешности
постепенно эволюционировало от состояний этнотерриториальных общин к некому гомогенному составу, возникали единые культуры и ценности. Эти процессы были весьма неустойчивыми и малоуспешными: империи возникали и рушились,
а инертные, самодостаточные общины существовали в своей
замкнутой неизменности в течение тысячелетий, что позволило Шпенглеру называть их «феллахами», в отличие от «исторических народов», обретших свою идею, воплощающуюся
в национальном государстве или же религии. И подобные
«феллахи» составляли большинство в империях, за исключением собственно имперского образующего народа, чье реальное «кастовое» превосходство также не способствовало гомогенности империй. Содержание постоянного большого государственного аппарата, армии, полиции, тюрем предполагает
патриотичное однородное население, разделяющее государственную национальную идею. Если же всего этого нет, то относительно эффективна варварская жестокость.
И, может быть главное отличие ранней государственности
от зрелой, возникающей лишь в Новое время, в том, что в большинстве своем она воспринималась как личностная структура,
отождествляемая с конкретной династией, которой служили и чиновники, и армия в отличие от абстрактного понятия «государство», института, отождествляемого уже с идеей «отечества», тер-
26
11
риторией и относительно гомогенной этнической общностью.
Как известно, формирование экономических (единый
рынок), политических (абсолютизм, централизация) и духовных (язык, литература) основ современных наций происходит
в позднем Средневековье и Новом времени. Новому, этнически
гомогенизирующемуся из множества локальных общин сообществу соответствует уже зрелая государственность, обретающая
свой решающий признак — монополизацию насилия в виде появления трех основных структур государственного насилия: регулярной национальной армии, полиции и тюрем11.
В средневековье войны, которые велись на всей обитаемой в то время ойкумене, имели, как и государство, ярко выраженный личностный характер войн правителей (династий)
и знати за собственные интересы и согласно собственному
чувству справедливости. Да и страны, территории рассматривались как личные владения, а подданные находились в отношениях личностно-вассальных либо «крепости» с сюзереном.
Наемные войска, регулярные государственные армии лишь
к XVIII в. конституируются как автономные социальные группы профессиональных военных, уже не совпадающие нацело
с дворянством и связанные долгом службы не с династией,
а с государством — как особые служащие государства, в чью
обязанность вменяется, в случае необходимости, вооруженное
противостояние с такими же служащими другого государства.
Также в XVII–XVIII вв. произошло разделение вооруженных сил и полиции, возникли национальные силы по поддержанию общественного порядка, функция, ранее распыленная между муниципальными служащими по контрактам — фонарщиками, ночными сторожами, смотрителями рынков, городскими
стражниками и т. д.
Также и институт тюрем превращается из привилегированного насилия, применяемого, в силу своей дороговизны,
См.: Кревельд М. ван. Расцвет и упадок государства. М. : Ирисэн, 2006.
С. 195–212.
27
лишь к важным особам, в массовый институт исправляющего
насилия. Простых людей прежде легче было казнить (отсюда
и избыток жестокости к не очень серьезным, с нашей современной точки зрения, преступлениям) или же сослать на галеры и каторжные работы — концлагеря древности.
Новая идеология (просвещение, либерализм) утверждает
концепцию общественно-договорного устройства государства,
разумного управления, контроля и исправления заблудших (не
казни, выполки сорняков). Строго дозированные, выверенные
насильственные действия по отношению к оступившимся — изоляция, вынужденное молчание, строгий распорядок, работа —
позволяет пастырю (государству) вернуть заблудших овец.
Насилие окончательно узурпируется государством, кото-
рое получает карт-бланш на его нормирование, дозировку
и вообще форматирование всего социального поля в отношении квалификации того, что собственно считать насилием,
а что защитой Отечества, восстановлением конституционного
порядка или борьбой с социальным злом. Попытки более мелких
групп и отдельных людей использовать насилие в своих целях получают клеймо восстания, бунта, преступности, бандитизма, гражданской войны, партизанской войны или терроризма.
Насилие не уменьшается, оно скорее перестает быть на
виду публики, принимает бюрократический, обыденный
и легитимный характер. Насилие становится анонимным,
функциональным (ничего личного — служба), теряет вкус экстраординарности, что может подготавливать население
к действительно экстраординарным действиям государства (не
личностям типа Нерона или же Ивана Грозного), когда оно
становится носителем какой-либо мессианской идеологии типа
фашистской или же коммунистической.
28
ОБРАЗЫ ЧЕЛОВЕКА И НОРМИРОВАНИЕ НАСИЛИЯ
Не менее важное воздействие на исторические метаморфозы насилия оказывала трансформация ценностномировоззренческих систем, включавших в себя комплексы философских, религиозных, этических и эстетических проявлений, объединяемых тем или иным характерным фундаментальным пониманием (образом) человека. Мы обсудили ранее
влияние развития политических сообществ, социальных институций лишь потому, что социально-политические (и экономические) силы в определенном смысле «подправляют», корректируют идейное развитие, поддерживая те из идей, которые
импонируют им и возвышают цели их деятельности. Взаимоотношения идей и социальных сил в политике и экономике
очень сложны, и их невозможно описать простыми понятиями
типа «отражение» или же «что чего определяет», тем более что
разными по своей природе являются отношения разных сфер
духа к социоматериальной жизни.
Философия — рефлексия эпохи, самая запаздывающая
реакция. Религия, пожалуй, напротив, самая первая эмоциональная реакция наиболее чувствительных душ — томления
грядущим. Эстетика, художественное творчество, пытается
либо «обновить» реальность, либо организовать побег из нее.
Лишь этика и идеология крепко укоренены в этой жизни, являясь ее «отражением». Взаимоотношения разных компонентов
ценностно-мировоззренческих систем с политикой и экономикой разные, также они обладают существенной автономией
и собственной основой (традицией). Вместе с тем, чтó из имеющегося каждый раз идейного многообразия поддержать,
а что оставить на прозябание, зависит от господствующих
в данное время индивидов, — именно в этом смысле «господствующие мысли эпохи есть мысли господствующих индивидов». Равно как и наоборот, философская, религиозная, мораль-
29
ная, эстетическая поддержка со стороны талантливых ярких теоретиков и идеологов обеспечивает сакрализацию и сообщает авторитетность, новый импульс ободрения для той или иной политической или экономической практики ведущих социальных сил.
В этом смысле идеи правят миром — те из них, которые
одобряемы и разделяемы наиболее инициативными и успешными в данное время людьми. Весь вопрос — как объяснить
внезапное появление этих людей, не пользуясь банальностями
типа «накопилось» (развитие тенденций, производительных
сил или же знаний) или «время пришло» (почему оно приходит
непредсказуемо?).
Так или иначе, но несомненны взаимосвязи как между изменением характера насилия и оценками человека, его природы,
удела, так и между квалификациями человека и развитием политических практик, эха подспудных экономических процессов.
Это наиболее явственно в поздние к нам времена, когда «люди
пера» чуть потесняют «людей меча». Развитие ценностномировоззренческих систем в рамках последовательности обществ, относимых к «западной цивилизации» (греко-римское
начало, авраамистские религии), имеющих своим ядром тот или
иной фундаментальный образ человека, можно представить
в виде последовательности четырех качественных состояний:
- «амбивалентный человек»;
- «подлая тварь»;
- «дистиллированный дух либо сосуд греха»;
- «добрый человек».
В отношении ценностно-мировоззренческой системы взглядов людей доцивилизованного (догосударственного), первобытного прошлого мало что можно сказать определенно-достоверного,
так как вся информация о том носит косвенный характер. Вместе
с тем некоторые общие суждения, опирающиеся на мнения специалистов, все же возможны. Считаются достаточно твердо установленными следующие фундаментальные обстоятельства:
- исходное состояние в сообществе высших приматов,
давших начало гоминидам, отличалось мирным характером
внутренних взаимоотношений;
30
- социальные структуры первобытного общества были
основаны на родстве и имели в своем развитии две стадии:
раннюю родовую общину (охотники, собиратели, возрастные,
эгалитарные структуры) и позднюю (переход к земледелию,
появление иерархий);
- благо рода (общины) — высший смысл морали того
времени, а отношения родства между группами (кровными,
родственными, поколенными) — критерий моральности (неморальности) поведения индивида.
Необходимо помнить о многотысячелетней бесписьменной истории людей, в которой присутствовали и относительный внутренний мир, и жестокие межплеменные столкновения. Начало же взрыва внутреннего насилия как одного из
признаков цивилизации связано с постепенным переходом
к гораздо более плотным и территориально ограниченным поселениям. Собственно говоря, эта многотысячелетняя история —
иное, неведомое нам и, может, непостижимое состояние. Одно
ясно: знания и оценки, выработанные необозримыми поколениями тех людей, ставшие их живой традицией, обычаями,
должны быть на редкость мудрыми, т. е. не просто рациональными (соразмерными рассудку и расчету), но сочетающими
и предусматривающими примирение разных типов людей, разных сторон в одном человеке. Подобная, часто неуловимая для
четкой понятийной фиксации характеристика состояния отлаженности взаимосогласований в поведении и знаниях древних
людей находила свое выражение в мифе, запечатлевавшем исходный ментальный микрокосм становящегося общественного
сознания. Именно миф есть зеркало для героя — первого образа человека в глазах древних людей.
Стала уже общим местом констатация «первобытной двусмысленности» и «трагического шутовства» мифосознания. Что
же выражает подобная амбивалентность? С одной стороны,
ясно, что человек в формирующемся общественном сознании
того времени есть прежде всего родосоциальный индивид, он —
функция своей группы, роль, чей репертуар обусловлен род-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]