Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ангелочек
.pdf
АНГЕЛОЧЕК
АНГЕЛОЧЕК
– На днях серба одного, Боиовича, на границе заре-
зали. Турци зарезали.
И всем ясно представился зарезанный серб, какойто Боиович, у которого мертвецки-желтый и крючковатый нос, как у Райко, и на горле широкая черная
рана. Было неприятно, и Костюрин с деланным смехом
сказал:
– Эка важность! Много еще осталось.
Райко ощетинился, побледнел, и колючки на его
раздвоенном подбородке задрожали. И когда он заговорил, голос у него был металлический и резкий.
– Ти обманщик. Зачем ти пляшешь русского?
У тебя нет родины, нет дома! Ти свинья.
Но ответил Чистяков, точно упрек касался его. Глухо и спокойно он сказал:
– А ты, Райко, любишь Сербию?
– Ну да, люблю.
– А!
Все молчали – и, схватив круглый столовый нож,
потрясая им в воздухе, Райко дико закричал:
– Убию! Ой, какой я злой! Как у меня болит сердце!
Ой, как болит!..
Он с силою пустил нож в стену, и нож ударился
плашмя и со звоном отскочил. Райко, не глядя, вышел.
Через полчаса за ним отправился Чистяков; ему
было жаль маленького Райко, так сильно любившего
свою маленькую, смертельно обидевшую его родину.
Когда он еще шел по длинному, полутемному коридору, теряясь среди одинаковых, похожих одна на другую дверей, уха его коснулись какие-то странные звуки, похожие на вой или крик о помощи. На другой
431
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
Л. АНДРЕЕВ
двери была надпись мелом: «Райко Вукич», и оттуда
шли эти странные и теперь громкие звуки. На стук Чистякова ответа не было, и он вошел, смутно различая
на светлом фоне окна маленькую острую фигурку Райко: он сидел на подоконнике, в темноте, и пел необыкновенно высоким гортанным голосом.
– Райко! – тихо окликнул его Чистяков.
Но Райко не слышал. Он не слышал, как хлопнула
дверь, он не слышал шагов Чистякова и его голоса; он
глядел на высокую кирпичную стену с черной полосой
дымной копоти и пел. О далекой родине он пел; о ее
глухих страданиях, о слезах осиротевших матерей и
жен; он молил ее, далекую родину, взять его, маленького Райко, и схоронить у себя и дать ему счастье поцеловать перед смертью ту землю, на которой он родился;
о жестокой мести врагам он пел; о любви и сострадании к побежденным братьям, о сербе Боиовиче, у которого на горле широкая черная рана, о том, как болит
сердце у него, маленького Райко, разлученного с
матерью-родиной, несчастной, страдающей родиной.
Чистяков не понимал слов, но он слышал звуки, и
дикие, грубые, стихийные, как стон самой земли, похожие скорее на вой заброшенного одинокого пса, чем
на человеческую песню, – они дышали такой безысходной тоскою и жгучей ненавистью, что не нужно
было слов, чтобы видеть окровавленное сердце певца.
На высокой, гневно-пронзительной ноте замер голос Райко, и так долго сидели они и молчали. Потом
Чистяков подошел ближе и увидел сухие и злобные, горящие, как у волка, глаза.
432
АНГЕЛОЧЕК
АНГЕЛОЧЕК
– Райко! – сказал он. – Ты давно не был на родине;
съезди туда, я дам тебе денег. У меня есть лишние.
– Там дом есть, – задумчиво сказал Райко.
– Какой дом?
– Так. Дом такой стоит. Разве ты не знаешь, какой
бывает дом? Обыкновенный. И когда мимо него идет
арба, она скрипит: уай, уай.
– Возьми денег, Райко.
– Не мешай мне, – сказал Райко. – Не мешай, пожалюста. Ступай к своим, а я буду одним. У меня очень
болит сердце.
Но Чистяков не пошел к своим; он отправился в
свой номер, сел на подоконник, как Райко, и стал смотреть на небо, на котором он прочел сегодня что-то хорошее. Все так же таинственно и молчаливо неслись
гигантские белые птицы, и между ними чернело провалами бездонное небо, но чужд и холоден был теперь
этот счастливый полет, и ничего не говорил он задумавшемуся человеку.
«Вот и я полечу!» – думал Чистяков, стараясь припомнить недавнее ощущение свободы и легкости, но
другое смутное и властное чувство вырастало в его груди, и билось, и трепетало, как запертая птица. И он понял, что это: ему страстно хотелось петь, как Райко, и
тоже петь о родине. И он обрадовался, что понял, улыбнулся и совсем ясно ощутил запертые в его груди звуки
мольбы и горячие, звучные слезы. Он открыл рот, – но
стало неловко, что кто-нибудь может взойти и застать
его поющим, и он запер дверь двойным поворотом
ключа. И назад, к окну, он шел почему-то на цыпочках.
433
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
Л. АНДРЕЕВ
– Ну! – сказал он себе и запел что-то без слов – и
так жидок, так подло-нерешителен был пронесшийся
и в жалких корчах умерший звук, что Чистякову стало
страшно. «Нужно слова, без слов нельзя», – торопливо
оправдывался он и начал искать слова; и множество
слов замелькало в его мозгу, но среди них не было ни
одного рожденного любовью к родине. Всю свою память, все свое воображение напрягал он, искал в прошлом, искал в книгах, которые прочел, – и много было
звучных и красивых слов, но не было ни одного, с каким страдающий сын мог бы обратиться к своей
матери-родине. Он чувствовал его близко, он почти видел это слово и знал, чем оно отличается от других: все
другие слова плоски и бедны, как нищие на паперти, а
это облито кровью и слезами, как раскаленный уголь,
и светло, как небесный огонь, – и не мог найти его.
И таким пустым и бедным почувствовал он себя, как
последний нищий, самый последний нищий, у которого душа черства, как брошенное ему подаяние.
– Боже мой! боже мой! – шептал он в ужасе. – Да как
же это? Ведь я хороший человек! Я хороший человек!
И он подумал, что скорее найдет то, что нужно, если
станет писать. Ломая спички дрожащими руками, он
зажег свечу, яростно сбросил со стола немецкий учебник и задумался над листом белой бумаги. И нерешительно, запинаясь, рука его вывела:
«Родина».
И остановилась. И более твердо повторила:
«Родина!»
И быстро, большими буквами он закончил:
«Прости меня!»
434
АНГЕЛОЧЕК
АНГЕЛОЧЕК
Чистяков взглянул на написанное и упал лицом вниз
на бумагу и заплакал от жалости к родине, к себе, ко
всем трудившимся и не знавшим отдыха. И ему страшно стало, что он мог уехать надолго, навсегда, и умереть
там, в чужих краях, и угасающим слухом ловить чужую
и чуждую речь. И понял он, что не может он жить без
родины и не может быть счастлив, пока несчастна она,
и в этом чувстве была могучая радость и могучая, стихийная, тысячеголосая скорбь. Она разбила оковы, в
которых томилась его душа; она слила ее с душой неведомого многоликого страдающего брата – и словно
тысяча огненных сердец колыхнулась в его больной,
измученной груди. И в горячих слезах он сказал:
– Возьми меня, родина!
А внизу опять запел Райко, и дико свободны и смелы были гневно тоскующие звуки его песни.
Сентябрь 1901 г.
435
СТЕНА
I
Я и другой прокаженный, мы осторожно подползли
к самой стене и посмотрели вверх. Отсюда гребня стены не было видно; она поднималась, прямая и гладкая,
и точно разрезала небо на две половины. И наша половина неба была буро-черная, а к горизонту темносиняя, так что нельзя было понять, где кончается черная земля и начинается небо. И, сдавленная землей и
небом, задыхалась черная ночь, и глухо и тяжко стонала, и с каждым вздохом выплевывала из недр своих
острый и жгучий песок, от которого мучительно горели наши язвы.
– Попробуем перелезть, – сказал мне прокаженный, и голос его был гнусавый и зловонный, такой же,
как у меня.
И он подставил спину, а я стал на нее, но стена была
все так же высока. Как и небо, рассекала она землю,
лежала на ней как толстая сытая змея, спадала в пропасть, поднималась на горы, а голову и хвост прятала
за горизонтом.
– Ну, тогда сломаем ее! – предложил прокаженный.
– Сломаем! – согласился я.
Мы ударились грудями о стену, и она окрасилась
кровью наших ран, но осталась глухой и неподвижной.
И мы впали в отчаяние.
– Убейте нас! Убейте нас! – стонали мы и ползли,
но все лица с гадливостью отворачивались от нас, и мы
436
АНГЕЛОЧЕК
АНГЕЛОЧЕК
видели одни спины, содрогавшиеся от глубокого отвращения.
Так мы доползли до голодного. Он сидел, прислонившись к камню, и, казалось, самому граниту было
больно от его острых, колючих лопаток. У него совсем
не было мяса, и кости стучали при движении, и сухая
кожа шуршала. Нижняя челюсть его отвисла, и из темного отверстия рта шел сухой шершавый голос:
– Я го-ло-ден.
И мы засмеялись и поползли быстрее, пока не наткнулись на четырех, которые танцевали. Они сходились и расходились, обнимали друг друга и кружились,
и лица у них были бледные, измученные, без улыбки.
Один заплакал, потому что устал от бесконечного танца, и просил перестать, но другой молча обнял его и закружил, и снова стал он сходиться и расходиться, и
при каждом его шаге капала большая мутная слеза.
– Я хочу танцевать, – прогнусавил мой товарищ, но
я увлек его дальше.
Опять перед нами была стена, а около нее двое сидели на корточках. Один через известные промежутки
времени ударял об стену лбом и падал, потеряв сознание, а другой серьезно смотрел на него, щупал рукой
его голову, а потом стену, и, когда тот приходил в сознание, говорил:
– Нужно еще; теперь немного осталось.
И прокаженный засмеялся.
– Это дураки, – сказал он, весело надувая щеки. –
Это дураки. Они думают, что там светло. А там тоже
темно, и тоже ползают прокаженные и просят: убейте
нас.
437
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
Л. АНДРЕЕВ
– А старик? – спросил я.
– Ну, что старик? – возразил прокаженный. – Старик глупый, слепой и ничего не слышит. Кто видел дырочку, которую он проковыривал в стене? Ты видел?
Я видел?
И я рассердился и больно ударил товарища по пузырям, вздувавшимся на его черепе, и закричал:
– А зачем ты сам лазил?
Он заплакал, и мы оба заплакали и поползли дальше, прося:
– Убейте нас! Убейте нас!
Но с содроганием отворачивались лица, и никто не
хотел убивать нас. Красивых и сильных они убивали, а
нас боялись тронуть. Такие подлые!
II
У нас не было времени, и не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Ночь никогда не уходила от нас и не
отдыхала за горами, чтобы прийти оттуда крепкой,
ясно-черной и спокойной. Оттого она была всегда такая усталая, задыхающаяся и угрюмая. Злая она была.
Случалось так, что невыносимо ей делалось слушать
наши вопли и стоны, видеть наши язвы, горе и злобу, и
тогда бурной яростью вскипала ее черная, глухо работающая грудь. Она рычала на нас, как плененный зверь,
разум которого помутился, и гневно мигала огненными страшными глазами, озарявшими черные, бездонные пропасти, мрачную, гордо-спокойную стену и
жалкую кучку дрожащих людей. Как к другу, прижимались они к стене и просили у нее защиты, а она всег-
438
АНГЕЛОЧЕК
АНГЕЛОЧЕК
да была наш враг, всегда. И ночь возмущалась нашим
малодушием и трусостью, и начинала грозно хохотать,
покачивая своим серым пятнистым брюхом, и старые
лысые горы подхватывали этот сатанинский хохот.
Гулко вторила ему мрачно развеселившаяся стена, шаловливо роняла на нас камни, а они дробили наши головы и расплющивали тела. Так веселились они, эти великаны, и перекликались, и ветер насвистывал им дикую мелодию, а мы лежали ниц и с ужасом
прислушивались, как в недрах земли ворочается что-то
громадное и глухо ворчит, стуча и просясь на свободу.
Тогда все мы молили:
– Убей нас!
Но, умирая каждую секунду, мы были бессмертны,
как боги.
Проходил порыв безумного гнева и веселья, и ночь
плакала слезами раскаяния и тяжело вздыхала, харкая
на нас мокрым песком, как больная. Мы с радостью
прощали ее, смеялись над ней, истощенной и слабой, и
становились веселы, как дети. Сладким пением казался
нам вопль голодного, и с веселой завистью смотрели
мы на тех четырех, которые сходились, расходились и
плавно кружились в бесконечном танце.
И пара за парой начинали кружиться и мы, и я,
прокаженный, находил себе временную подругу. И это
было так весело, так приятно! Я обнимал ее, а она смеялась, и зубки у нее были беленькие, и щечки
розовенькие-розовенькие. Это было так приятно.
И нельзя понять, как это случилось, но радостно
оскаленные зубы начинали щелкать, поцелуи становились укусом, и с визгом, в котором еще не исчезла ра-
439
ЛЕОНИД АНДРЕЕВ
Л. АНДРЕЕВ
дость, мы начинали грызть друг друга и убивать. И она,
беленькие зубки, тоже била меня по моей больной слабой голове и острыми коготками впивалась в мою
грудь, добираясь до самого сердца – била меня, прокаженного, бедного, такого бедного. И это было страшнее, чем гнев самой ночи и бездушный хохот стены.
И я, прокаженный, плакал и дрожал от страха, и потихоньку, тайно от всех целовал гнусные ноги стены и
просил ее меня, только меня одного пропустить в тот
мир, где нет безумных, убивающих друг друга. Но, такая подлая, стена не пропускала меня, и тогда я плевал
на нее, бил ее кулаками и кричал:
– Смотрите на эту убийцу! Она смеется над вами.
Но голос мой был гнусав и дыхание смрадно, и ни-
кто не хотел слушать меня, прокаженного.
III
И опять ползли мы, я и другой прокаженный, и
опять кругом стало шумно, и опять безмолвно кружились те четверо, отряхая пыль со своих платьев и зализывая кровавые раны. Но мы устали, нам было больно,
и жизнь тяготила нас. Мой спутник сел и, равномерно
ударяя по земле опухшей рукой, гнусавил быстрой
скороговоркой:
– Убейте нас. Убейте нас.
Резким движением мы вскочили на ноги и бросились в толпу, но она расступилась, и мы увидели одни
спины. И мы кланялись спинам и просили:
– Убейте нас.
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]