Храм Согласия. Роман

Х Р А М С О ГЛ А С И Я

при орденах, смена их кончилась, значит, послать домой машину. Второе – сообрази нам пообедать, третье – его собака за мягкое место порвала, ясно?

–Так точно, за мягкое место, чье?

–Фельдшера. И чтоб насчет этого фельдшера ни звука не просочилось за наш забор, кроме того, что собака порвала. Ясно? Всем руководителям дай установку.

–Так точно. Разрешите исполнять?

–Исполняй.

Следом за хозяином Адам вошел в большой, светлый кабинет, обставленный старинной мебелью, – наверное, из барских усадеб во время революции, маслобойный заводик-то был здесь испокон веков.

–Григорий Михайлович Семечкин, – протянул хозяин кабинета руку Адаму.

–Алексей Петрович Половинкин, – ответил тот на рукопожатие.

–Присаживайтесь. – Семечкин указал Адаму на длинный приставной стол с полудюжиной изящных стульев с красиво изогнутыми спинками, наверное, из очень дорогого дерева, какого – Адам не знал; как выяснилось потом – из вишни. Сам Семечкин сел за большой темный стол, обтянутый зеленым сукном, в высокое, похожее на трон деревянное кресло. – Сейчас я подпишу немного бумажек, извините.

Семечкин склонился над бумагами, а Адам

слюбопытством принялся разглядывать кабинет и исподтишка его хозяина. В левом углу – бархатное красное знамя с золотистым серпом и молотом, над головой хозяина – портреты обоих вождей, на письменном столе – бронзовая настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, бронзо-

311

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

вый чернильный прибор – два лежащих льва и две чернильницы у них в лапах. А что касается хозяина, то он был еще густоволос, волосы русые, распадающиеся на прямой пробор, черты лица правильные, цвет лица здоровый. Время от времени Семечкин взглядывал на гостя, и Адам обратил внимание, хотя при электрическом свете это и могло показаться, что глаза у Семечкина не серые, не карие, а какого-то странного палевого цвета.

«Боже, какой я безмозглый дурак! Зачем вляпался в эту операцию? – думал Адам. – Зачем? А куда деваться? Он бы умер. А у меня автомат сработал, только и всего. Как говорил мой любимый папочка: «И нравственные поступки и безнравственные одинаково инстинктивны, только инстинкты разные». Конечно, Витя не ангел, и, коснись он Ксении, я бы тоже его придушил, но… Я врач… Странно, что за три года я ничего не забыл, хотя чего странного – автомат он и есть автомат. А вот что теперь будет? Какое противное бабье лицо у его помощника и голос писклявый – не к добру». Фамилию Семечкин Адам, конечно же, слышал тысячу раз, а видеть Самого не приходилось – только дым из выхлопной трубы черной «эмки». И вот этот самый синий дым кольцами вдруг материализовался в виде живого человека, сидит перед ним, Адамом, и подписывает какие-то бумаги, наверняка очень важные, иначе бы его не звали в поселке «Сам».

– Вымойте руки, вон дверь, – неожиданно указал Семечкин на едва заметную дверь в стене. – Стеганку снимите, положите на диван.

Адам снял стеганку, положил ее на кожаный диван с высокой спинкой из того же самого, что и стулья, вишневого дерева.

312

Х Р А М С О ГЛ А С И Я

Давным-давно не видел Адам настоящих цивильных туалетов и умывальников с зеркалами. Он вспомнил невольно родной дом, вспомнил квартиру на втором этаже… Да, было в его жизни то, что люди называют «удобствами» , когда это было… В зеркале умывальника Адам увидел хотя и молодого, но очень бедно одетого человека, в серой латаной рубашке – чистое осталось на линейке Воробья. В туалете и умывальнике также было очень чисто. «Какой чистюля, – подумал Адам о Семечкине, – молодец!» Он провел в туалетной комнате минут пять, не меньше, а когда выходил, увидел женскую руку, притягивающую за собой входную дверь.

–Прошу за мной, – сказал Семечкин, выходя из-за своего роскошного стола, за которым, возможно, сиживал сам предводитель уездного дворянства.

В другой стороне кабинета, оказывается, была еще одна дверь, которую Адам не заметил. Они вошли в маленькую продолговатую комнату,

вкоторой уже был накрыт стол на две персоны. О том, что всех работающих на комбикормовом заводе кормят обедом, знал не то что весь поселок, а вся область. Знал Адам и о том, что у завода два подсобных хозяйства – одно при колхозе Воробья, а второе – при другом поселковом колхозе «Красный Октябрь», и они как бы соревнуются друг с дружкой.

–Я обычно обедаю в общей столовой, но там поговорить не дадут. И выпить. – Семечкин впервые улыбнулся, отчего лицо его стало гораздо моложе.

Адам отметил, что на столе не бражка, а настоящая бутылка водки, запечатанная сургучом.

313

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

Семечкин ловко откупорил бутылку, налил стограммовые граненые стопки.

– За знакомство, под борщик! Они чокнулись и выпили.

Адам обратил внимание, что Семечкин ест борщ так же, как и он, не хлюпая, тихо, аккуратно. Борщ был отменный – на мясном бульоне, с настоящей свежей капустой, давно Адам не ел ничего похожего.

–И рабочих таким кормите?

–А как же – все из одного котла.

От выпитой водки в голове у Адама чуть помутилось, комнатка поплыла перед глазами, и Семечкин показался ему добрым, всемогущим великаном, который что-что, а уж его, Адама, судьбу изменит в корне.

– Я первый раз ассистировал при операции, а с детства мечтал. У меня дед был хирург, с самим Пироговым Николаем Ивановичем работал в оборону Севастополя1. Я в семнадцатом году даже поступил у нас дома, в Ростове-на-Дону, в Варшавский русский университет, на медицинское отделение.

Адам чуть не поперхнулся, но нашел в себе силы не проболтаться, что он сам выпускник Ростовского медицинского иститута2.

1Речь идет об обороне Севастополя 1854 года.

го русского университета создается медицинский факультет. В 1920-м году состоялся первый выпуск 295 врачей. В 1930 году факультет преобразован в медицинский институт, а в после-

314

ХР А М С О ГЛ А С И Я

–А чего не кончили? – тупо спросил Адам.

–Да ты смеешься? Революция навалилась, гражданская война, на Дальний Восток меня занесло. Отрядом командовал, молокосос. После ранения год провалялся, даже, считай, полтора. Очухался, поставили золотым прииском командовать. Потом кочевал по всей России с завода на завод, с фабрики на фабрику – номенклатура. А в начале сорок третьего сюда прислали. А вы спец! Фронтовой хирург? Недавно к нам?

–Трудно сказать.

–Это как?

–Не помню. Почти три года, говорят, лежал, а сейчас пастухом у Воробья.

–Вы?! – Семечкин оглядел Адама с большим недоверием. – Вы ведь настоящий хирург, я сам видел.

–Может быть… это на автомате… руки

помнят.

–Так вы что не в памяти?

–Да, – соврал Адам, – иногда что-то мель-

кает…

–Мне это понятно, я сам долго валялся. Наверное, тяжелая контузия. Голова болит?

–Всегда.

–А сейчас?

дующем в Ростовский государственный медицинский институт. В 1980-м за заслуги в деле подготовки кадров не только для нашей страны, но и для более 60 стран Африки, Азии и Латинской Америки медицинский институт был награжден орденом Дружбы народов. В 1994 году преобразован в Ростовский государственной медицинский университет, который является крупнейшим базовым учебным, научным и лечебным центром на юге России.

315

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Нет. У меня здесь сестра, а теперь еще и жена. Я уже год как хожу.

–А у меня четыре дочки, все в Москве, кто выучился, кто учится, мы здесь с женой.

Выпили еще по стопке. Помолчали.

Выпили по третьей.

–Ну что, значит, с сегодняшнего числа, 9 января 1946 года, зачисляетесь врачом медсанчасти.

–Не имею права. У меня документов нет.

–Документы сообразим. Память вернется,

исообразим. А в деле я видел вас сам, вплотную. Все. По рукам! – Семечкин встал и протянул Адаму руку.

–Врачом не имею права, если исполняющим обязанности фельдшера, на время его болезни, временно…

–Хорошо. Потом разберемся, по ходу. Адам пожал протянутую ему теплую, сухую

кисть руки, и ему почудилось, будто он шагнул в преисподнюю – даже серой на него пахнуло.

316

Мы тоже русские, но другие.

Вацлав Михальский Храм Согласия.

Они – другие! А я хочу своего.

Вацлав Михальский.

Одинокому везде пустыня1.

Лев Аннинский

В СВОЕМ ПЛЕНУ

Сразу объясню словосочетание, поставленное в заголовок: оно – не плод моих индивидуальных художественных потуг, а неофициальный полутермин, имевший хождение в первое послевоенное десятилетие, когда не умерла еще надежда, что солдаты, канувшие «без вести», вернутся из немецкого плена (эта надежда умерла в 1955 году, когда Аденауэр и Хрущев «разменяли» последних военнопленных).

Все это десятилетие рядом с «немецким пленом» шелестело шепотом произносимое, незаконное:

– Их еще в своем плену много… Это был тоже плен, неотвратимый и

смертельный, и все-таки загадочным образом – «свой».

Литературе долго не позволяли приоткрыть завесу секретности и над тем, и над этим

не», «Одинокому везде пустыня», «Для радости нужны двое» печатался в «Октябре» с 2001 года. В 2008 году журнал закончил публикацию четвертого романа цикла «Храм Согласия».

317

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

пленом. Но к 60-м годам – разрешилось. Немецкий плен вернул в наше сознание Шолохов «Судьбой человека». Свой плен – Солженицын, который это шелестящее словосочетание упразднил, заменил литым: ГУЛАГ.

И то, и другое к середине 60-х годов можно было осмыслять. Но порознь. А загадка таилась в том, чтобы осмыслить их в единстве, в общем истоке, в паре, или, как сказали бы летчики, в спарке.

Близок был к такому осмыслению Гроссман, но ему быстро объяснили, что подобные раздумья наш народ выдержит не ранее, чем через пару сотен лет, – и роман «Жизнь и судьба» запретили.

А в эту самую пору в далеком от столичных страхов Дагестане уперся в вышеозначенную загадку молодой русский прозаик с польским именем: Вацлав Михальский и буквально спрессовал оба плана (оба плена): плен германский и плен советский, заставив своего героя бежать и оттуда, и отсюда, потерять при этом имя (то ли он Адам, то ли Алексей), потерять ногу (вместо нее – деревянная культяшка), – чем подсказано было и название романа (вышедшего в 1967 году в Махачкале и только двадцать лет спустя в Москве – им Михальский открыл первое свое «Избранное») – «17 левых сапог».

Интересно, предчувствовал ли двадцатипятилетний махачкалинец, что отыграется этот сапог сорок лет спустя в романе «Одинокому везде пустыня», когда сгинет от прямого попадания немецкого снаряда молодой хирург по имени Адам и останется его вдове Сашеньке от суженого один сапог…

318

ХР А М С О ГЛ А С И Я

Афотокарточки, рассеянные взрывом и влипшие в края воронки, срифмуются с тем, как старшая сестра Сашеньки Мария в далеком и «мирном» Марселе, сходя с ума от одиночества, «с истерическим хохотом упав на огромную кровать», заметит на одеяле разбросанные листки…

И чужое имя – лейтмотив: страшно человеку открыться, и носит он – среди своих! – псевдоимя, спасительное проклятое клеймо…

На лейтмотивах строит Вацлав Михальский не только каждое произведение – лейтмотивами пронизана вся многолетняя толща его работы: в первых книгах предсказана и обозначена та загадка, над которой ему суждено биться всю жизнь.

Загадка, в плену которой находится человек, – это угроза, но не нависающая извне, а исходящая «изнутри», может, от собственной души,

иуж точно – от «своих».

Вроде бы мирное послевоенное детство, теплый южный город между горой и морем, заросшие развалины старого аула на улицах Клары Цеткин, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, сезонные ветры «Иван» и «Магомет», овеивающие лица Гаджи и Зухры, Ахмета и Ахата, Ганночки и Адильки… «Адилька, ты кто? – Белорусская татарка»…

И вдруг из этого райского танцевания – удар в переносье, сокрушительный, подло усиленный свинчаткой… Ты оседаешь на пол, а ударивший уже убежал, и кто он – никогда не станет известно.

А не сокрушат переносье – так поскользнешься на родном предательском мелководье, насмерть разобьешься – затылком о торчащий из песчаного дна якорь.

319

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

Не смеются герои раннего Михальского, вернее, глаза у них не смеются; глаза – «цвета запекшейся крови». У праздничной гирлянды – «цвет ужаса». В чеховско-ялтинской благодати отпускникам-экскурсантам внезапно вспоминается Камю:

«Жизнь – ложь, и она вечна». Экзистенциальный тупик?

Начинается литературный путь Михальского с «Баллады о старом оружии», где старухагорянка отправляется на фронт, чтобы вручить солдату-сыну дедово ружье – это написано за два года до того, как триумфально прошел по экранам «Отец солдата» Резо Чхеидзе1, – с тем еще отличием, что старая Патимат у Михальского изначально и фатально обречена, хотя героику Отечественной войны ее фигура, конечно, своим простодушием подкрепляет.

А упирается этот литературный путь в тот самый вопрос, который изначально укутан в туман: откуда зло? Или в людях непременно должен быть довесок неосознанной мерзости ко всем их осознанным добродетелям?

Молния войны может обозначить выход. Или безвыходность. Теплый южный городок бу-

го, если бы в ту пору какой-нибудь умелый режиссер снял по его первой повести фильм «Мать солдата»?

Впрочем, ничто не потеряно: романы Михальского «кинематографичны» – и по динамике действия, и по разработке характеров (особенно женских).

320