Храм Согласия. Роман

Х Р А М С О ГЛ А С И Я

свою мамку, а закончилось тем, что обе захохотали в голос.

–Хватит вам! – добродушно прикрикнул на женщин Воробей. – Нехай лучше жених обновки примерит, а то он в этом пиджачке с чужого плеча как съеженный!

Адам послушно прошел с подарками в маленькую смежную комнату, сплошь занятую шкафами для бумаг и двумя однотумбовыми письменными столами, за которыми располагались сотрудницы. Пустого места в комнате оставался пятачок у дверей, здесь Адам и переоделся. Иван Ефремович угадал с размером точь-в-точь, или глаз был у Воробья такой наметанный, или получилось случайно, но получилось. Роста Адам был по тем временам, как говорилось, «выше среднего» – 179 сантиметров. Китель сидел как влитой, это был уже новый китель, таких в бытность Адама здоровым, в 1942 году, еще не шили. Галифе тоже пришлись в пору, подаренные Глафирой сапоги дополняли наряд как нельзя лучше. Адам расправил плечи, выпрямился, вздохнул всей грудью и вышел на смотрины.

Когда из дверей смежной комнатки загса вместо зашедшего туда женишка в кургузом пиджачке с нелепо короткими рукавами вдруг показался рослый, широкоплечий красавец-офицер страны-победительницы, все обомлели.

–Даже в кино я таких не видала! – прошептала Глафира Петровна, и на глаза ее набежали слезы умиления.

–От это да! От это гвардеец! – восхитился Иван Ефремович, не склонный к комплиментам кому бы то ни было, а тем более мужчинам.

301

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Это мой муж! – прижалась к плечу Адама Ксения. – Это мой муж! – повторила она звенящим, срывающимся голосом. – Поняли?!

XLV

Отец и сын Горюновы вернулись в заколоченный по окнам крест-накрест кусками почерневшего горбыля мертвый дом. Не выбежали на порог ни дочь и младшая сестренка светловолосая сероглазая Зоя, ни жена и мать Матрена Максимовна.

Когда Горюновы увидели родной дом, то оба стали похожи на быков на бойне, которых завели в специальную колодку, вроде ярма, дали в лоб молотом, и они стоят шатаются… После этой подготовительной процедуры быки обычно валятся с ног, но Горюновы выстояли. А пока они приходили в себя, вокруг собрались соседки, поплакали и рассказали, что «спуталась» юная Зойка с фельдшером и умерла в конце 1944 года «от аборта», а мать ее, Матрена Максимовна, зачахла с горя – «глянуть, страх, почти не пила, не ела, все приговаривала: «Че я Ване скажу? Че я Пете скажу?» А весной 1945 года сильно простудилась и прибрал ее Господь, за два месяца до Победы.

ТакчтонеАдамаиспугалсяВитя-фельдшер, когда проезжал мимо него на линейке Воробья, а крика мальчишек: «Горюновы приехали!»

Шли дни, а Горюновы не спешили с расплатой. Они выскоблили и вымыли капитально весь дом; на кладбище привели в достойное состояние могилы Матрены Максимовны и Зои; устроились на работу на комбикормовый завод – в литейный цех, из которого и ушли на войну; начали работать – все больше молчком, а

302

Х Р А М С О ГЛ А С И Я

если и случались с кем разговоры, то ни в одном из них они не обмолвились о Вите-фельдшере. Подарки, привезенные ими для жены и матери, дочери и сестры, отец и сын аккуратнейшим образом разложили на их кроватях – так они и лежали с тех пор. И самое удивительное – они не пили бражки, которой в поселке плескалось море разливанное. Сухой закон был у Горюновых – вот что пугало население, все находили поведение отца и сына очень странным.

Тугодумы были Горюновы, только и всего. Они просто еще не решили, что делать им с Витей-фельдшером. Тот даже хотел смыться в областной центр, но заводское начальство его не отпустило, не отдало ему никаких документов, в том числе паспорта, который он сам сдуру сдал когда-то на хранение в заводскую канцелярию, в сейф. Заводское начальство можно было понять, они даже не стали докладывать о просьбе фельдшера Семечкину: где взять другого фельдшера? Негде. Хотя по штату в таком поселке и врач полагается, хотя бы один, как минимум. Война закончилась, а мирная жизнь еще не наладилась, все жили надеждами на будущее, что в России дело привычное от века!

В среду 9 января 1946 года Иван Ефремович Воробей позвал в баню Алексея Половинкина. В три часа пополудни, пасмурным днем на грани раннего зимнего вечера, они и поехали на линейке Воробья – старались успеть к пересменке на комбикормовом заводе, к тому времени, когда моечное отделение и парилка были еще мужскими.

День стоял серенький, но видно было еще хорошо: и поселок с его почерневшими от осен-

303

В А Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

них дождей домами, и петляющую с той стороны, за кладбищем, речку Сойку с ее темными водами,

исамо кладбище, плохо ухоженное, бедное, заросшее облетевшим к зиме кустарником.

–Надо бы тебе в учетчики перейти, Леша, – сказал Воробей.

–Зачем?

–Ну работа покультурнее, сколько тебе навоз грести!

–А мне нравится. С арифметикой у меня со школы неважно, а с коровами я душой отдыхаю – хороший народ.

Вдруг они услышали страшный крик, а там

иувидели, как у кладбища, чуть в стороне от дороги, метрах в двустах впереди какие-то двое мужчин что-то делают с третьим, уже лежавшим на земле. На такие случаи жизни у Ивана Ефремовича был пронзительнейший милицейский свисток, в негото он и засвистел. Как ни странно, мучители бросили свою жертву и неспешной трусцой убежали в сторону кладбища, а там и схоронились где-то в кустах среди звездочек и крестов.

На земле лежал Витя-фельдшер со спущенными до колен штанами и трусами, а посреди его ног торчал осиновый кол. Витя был без сознания,

иот него пахло мочой.

–Так, Ефремыч, ты придерживай кол и живую ногу, а я подниму его на линейку, – буднично сказал Алексей.

Сказано – сделано. В последние недели Витя так исхудал от страха, что стал совсем легкий.

–Поехали, Ефремыч, в медпункт, но не гони! – приказал Адам.

Отец и сын Горюновы вышли на дорогу и не спеша двинулись следом за линейкой.

304

ХР А М С О ГЛ А С И Я

–Горюновы, – сказал Воробей. – Их рас-

права.

–Вот эти?

–Ну.

–Большие у Вити перед ними заслуги? – спросил Адам.

–Подходящие. Ивана дочка, а Петра, значит, сестра… Ну он попользовался и бросил, а потом абортнул ее неудачно, не понимаю я в этом деле, но она умерла.

–Наверно, матку проткнул или вычистил плохо, – сказал Адам. – А в общем, от абортов умирают редко, если делает специалист и в условиях хотя бы медпункта. Маловероятно. Если кустарно – другое дело.

–Может, выпимши был, – сказал Воробей.

–А он любитель?

–Не особо, но с кем не бывает. Ну а мать ее, Матрена, с горя померла – это точно.

–Странно, – сказал Адам, – у него такой богатый инструментарий в медпункте – позавидуешь! Считай, все есть. Не повезло девочке. – Адам снял с себя фуфайку и прикрыл обнаженную часть тела Вити-фельдшера.

Скоро они подъехали к проходной завода. Воробей пошептался с охранниками – один открыл им ворота, а второй побежал в сторону медпункта, куда они и повезли Витю-фельдшера. Едва они подъехали к медпункту, охранник вынес оттуда брезентовые носилки с металличе-скими ручками.

Охранник и Адам подняли Витю с линейки, положили на носилки, внесли в медпункт, в котором было тепло и чисто.

305

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Сразу на стол! – скомандовал Адам, и они

сохранником ловко переложили Витю на покрытый коричневатой клеенкой оцинкованный стол для осмотра хирургических больных.

Помимо фельдшера в медпункте работала еще медсестра Надя-булка, но сейчас ее не было на месте, она уехала в областной центр за медикаментами и должна была возвратиться завтра.

Адам внимательно осмотрел внутренность стеклянного шкафчика с наклеенной бумажкой с надписью от руки: «Мидикаменты и инструменты». Почерк был красивый, женский, наверное, медсестра постаралась. Не зря хвастался Витя своим медпунктом: и инструменты, и эфир, и маски, и новокаин, и другие лекарства были в достатке, почти как в маленьком госпитале.

Первым делом Адам взял из стеклянного шкафчика большие ножницы и разрезал Вите штаны, трусы, голенища сапог. Охранник помог снять Витину амуницию и аккуратно убрал все в уголок.

–В сени вынеси – воняет! – велел ему Во-

робей.

Охранник послушно выполнил его просьбу. Адам крепко вымыл руки со щеткой и на-

дел резиновые перчатки.

–Так, теперь давай его на бок, ноги подогни, култышку отстегни, брось, – командовал охранником Адам, даже и не присматриваясь к нему, какой он: большой, маленький, толстый, тонкий? – Так, спасибо, нормально. А ты, Ефремыч, придерживай конец кола, чтоб не давил в месте ранения. – Адам, не торопясь, обошел больного, как поле боя. Заглянул в зрачки – увидел, что

306

Х Р А М С О ГЛ А С И Я

они сильно сужены. Потрогал лоб – холодный, в испарине. А лицо серое-серое и заостренное – типичная картина. Потом он занялся главным: стал осматривать сантиметров восьми в диаметре осиновый кол и место, куда он вошел.

Адам чуть-чуть, самую малость попробовал подать кол на себя – Витя застонал, и мертвеннобледное лицо его покрылось крупными каплями пота. Адам понял, что просто так кол удалить не удастся, что нужно принимать серьезные хирургические меры.

Пострадавший лежал на боку, Ефремыч поддерживал свободный конец кола. Поза больного напомнила Адаму операцию на ягодицах и мягких тканях промежности солдатика 1942 года – на войне не всегда ранят красиво. Адам взял из шкафчика эфир и маску для наркоза.

–На, – подал он то и другое Воробью, – вот сюда, в дырочку, будешь капать. Сейчас положишь эту маску ему на нос, будешь держать левой рукой – большим и указательным пальцами, остальными тремя прикрываешь ему рот, чтоб он дышал только носом, и капаешь эфир в эту дырочку, понял?

–Понял.

–Поехали.

Адам наполнил двадцатиграммовый шприц Люэра новокаином и стал деловито обкалывать пространство вокруг кола и место, куда тот вошел.

–Повезло Вите, как в сказке, кол не вошел

впрямую кишку, а прошел в мягкие ткани между копчиком и прямой кишкой. Силу надо иметь большую, чтоб так засадить…

307

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Да они быка каждый свалит за роги, – сказал Ефремыч, – звери мужики.

–Звери – то правда, но ошиблись на миллиметры. Капай, не зевай!

–Кап… – Иван Ефремыч осекся на полуслове, и на лице его промелькнули страх и радость.

В медпункт неслышными шагами вошел низкорослый, худощавый мужчина лет пятидесяти, одетый в полувоенный темно-серый френч тонкого сукна, такие же галифе и мягкие полусапожки.

–А-а, отлично, – сказал при виде незнакомца Адам, – давайте-ка сюда, товарищ, скоренько! Сейчас у него будет возбуждение, он задергается. Потом притихнет. Сейчас. – Адам взял максимально длинную иглу и обколол новокаином глубокие ткани, куда вошел кол. – Держим!

Незнакомец четко исполнил команду Адама. Витя пытался дергаться, но они удержали его без натуги. Через минуту-полторы Витя успокоился и обмяк.

–Капай, Ефремыч, капай побольше! – приказал Адам. – Так, а вы, товарищ, возьмите вот крючки, расширьте рану, края, и так держите, а

ябуду иссекать поврежденное вплоть до живых тканей. Капай, Ефремыч, не зевай!

–Ка-апаю.

Незнакомец послушно следовал указаниям Адама, по всему было видно, что он умеет подчиняться, а значит, и умеет командовать.

Обкалывая рану вокруг кола все глубже и глубже, Адам проделал путь сантиметров в пятнадцать, не меньше. А потом очень тихо, но властно сказал:

308

ХР А М С О ГЛ А С И Я

–Так. Уберите крючки. Эфира полей! Еще полей! Р-раз! – Никто даже и не понял, в чем дело, –

стакой молниеносной резкостью Адам выдернул кол и вручил его незнакомцу.

–Вот это карандаш! – негромко произнес тот и положил кол на пол, в сторонку.

–Да, ему повезло зверски, – сказал Адам, – не попали в прямую кишку, а то могли просадить до плеч. На миллиметры промахнулись – силы подвели, слишком их было много, или мы с Ефремычем спугнули.

–Кто его так? – спросил незнакомец

Воробья.

–Демобилизованные. Горюновы, отец и сын. За дочку – она померла из-за Вити, и мать Петра, а Ивана жена, тоже, значит, померла, с горя.

–Разберемся, – спокойно и негромко сказал незнакомец. – Товарищ, обратился он к охраннику, – быстренько разыскать их, и пусть у меня ждут, наверху.

Адам перевязал кровоточащие сосуды, взял широкий бинт, обильно смочил его мазью Вишневского и полностью затампонировал рану.

–Все, – сказал Адам, – жить будет. А вы молодец, – взглянул он на низкорослого незнакомца, – крепкий. Спасибо за помощь.

–Что нужно больному? – не отвечая на похвалу Адама, спросил тот.

–Сейчас наложу повязку, – сухо отвечал Адам. Потом сказал: – Везти в город, в больницу категорически запрещаю! Надо выделить комнатку здесь. Первые сутки я побуду с ним сам, а там приедет здешняя медсестра, и мы с ней разберемся.

309

ВА Ц Л А В М И Х А Л Ь С К И Й

–Сейчасвсесделаем,–сказалнезнакомец.– Ты, Иван Ефремович, пока побудь с больным.

Авас, – обернулся он к Адаму, – прошу пройти со мной.

–Я боюсь один – вдруг он со стола свалится!

–Правильно боишься, Ефремыч, сейчас я его бинтами примотаю, – сказал Адам.

Незнакомец терпеливо ждал, пока Адам закреплял на столе Витю-фельдшера. Прежде чем проследовать за приглашавшим, Адам вопросительно взглянул на Воробья, тот кивнул головой, – дескать, делай, как говорят.

В аккуратном двухэтажном здании из белого силикатного кирпича, куда вошел Адам вслед за незнакомцем, было очень чистенько, вообще говоря, чистота и порядок царили на всей территории завода и воцарились они здесь только с 1943 года – с приездом нового директора. На первом этаже находились кабинеты различных служб, а на второй этаж вела узкая деревянная лестница. По этой лестнице они поднялись в просторный коридор и прошли к двери с табличкой «Семечкин Г.М.» – без наименования должности, Адам подумал, что в этой мелочи много и простоты и амбиции вместе взятых.

–Прошу, – Семечкин, а это был он, распахнул дверь и пропустил Адама впереди себя.

Сидевший за канцелярским столом в прихожей седовласый мужчина с нежной девичьей кожей на лице бодро поднялся:

–Разрешите доложить: ваша дочка Катя звонила из Москвы, из области…

–Погоди! – прервал его начальник. – Первым делом разыскать Горюновых и немедленно ко мне! Проследить, чтобы были в военной форме и

310