Солнечный цирк

—Ох, есть очень красивые: например, о детях, которых счастливая судьба разбудила на краю колодца, или о душах, блуждающих повсюду, пока тела спят; они видят Бога и апостолов, слышат музыку; есть история о заколдованном шмеле — золотистом, мохнатом, толстеньком, похожем на круглую маленькую бутылочку, что, однако, не мешает ему быть проворным; при этом он не всемогущ, он не может разогнать все дурные сны; вот что он делает: летает вокруг спящих, и если, засыпая, они не грустили, его ж-ж-ж-ж-ж-ж и з-з-з-з-з-з кажутся им прекраснейшей мелодией, а души спящих летят на его крылышках туда, куда им больше всего хочется попасть; если же человек заснул, будучи в печали, если его гложет обида, тогда добрый шмель начинает жужжать громче и будит спящего, чтобы ему не снились еще более грустные сны, чем то, что он переживает наяву.

—Ну что же, твой шмель будит меня не слишком часто,

иэто с его стороны благое дело. Я хочу пить, Доротея. Нет ли у тебя сказок про вино?

—Ох, дорогой хозяин, эти сказки вы знаете лучше меня,

истаканчик, который я вам налью, когда мы вернемся, расскажет их вам лучше, чем старая Доротея.

—Хорошо, давай вернемся, пойдем в большой зал, окна которого выходят на площадь. Я хочу немного посмотреть, как живут люди.

—И это пойдет вам на пользу, добрый мой господин; идемте, я помогу вам подняться по лестнице. Смотрите, именно по этим ступеням ходили ваши предки в дни больших праздников, свадеб! Ах, если бы вы только захотели!..

—Ладно, ладно.

—В день свадьбы вашего отца — мы с Антуаном видели — эта лестница была вся в цветах, живых и вытканных на ковре; здесь царило счастье.

— Ладно, старушка Доротея, я счастлив по-своему.

Он медленно поднимался по каменным ступеням; Доротея опережала его на шаг. Она усадила страдальца в кресло около большого окна и поставила перед ним графинчик

ибокал.

—Выпейте, сударь, это хорошее вино, лучше пить его, чем вашу смесь из вина с крепким алкоголем; оно прекрасно, оно освежает.

—Да.

Ивскоре после того как граф выпил, его голова опустилась на грудь и он заснул, а старушка со своим шитьем устроилась в сторонке.

Был конец осени, и стоял прекрасный день; солнце, как будто готовясь отдохнуть перед тем как уступить место туманам и дымке, светило благосклонно и ласково, и его лучи согревали сутулые плечи и сильно поседевшие волосы графа Франца.

IV

Жужжит ли этот толстый шмель вокруг спокойно спящего, но слабого и анемичного человека? А внезапно раздавшиеся шаги — что это? Знак приближения врага, бродящего по коридорам, или чеканный топот шагов людоеда? Добрый шмель вновь начинает выводить свои рулады. Граф Франц прекрасно знает, что не спит, тем не менее глаза его закрыты. Кто же спит? Спит усталый бедняк, на которого граф Франц смотрит

ссимпатией, одаряя распростертого на дороге бродягу всем милосердием своей старой приятельницы, чья душа, одетая в белое, склоняется к нему и говорит: «Франц, надо пожалеть этого беднягу, когда вы тяжело болели, у вас были глаза, как у него» — «Ладно, позаботимся о нем». И граф Франц погружается в восхитительный душевный покой. Но вот враг, он надвигается с грохотом, похожим на раскаты грома, и Франц вздрагивает, вцепляется в подлокотники кресла, в глазах его растерянность; старая Доротея быстро подходит к нему и говорит ласково:

—Ничего страшного, мой добрый господин, это всего лишь музыка. Хотите взглянуть в окно?

—Да, да.

ИФранц, охваченный возбуждением, отбрасывает свои пледы и склоняется над перилами балкона; Доротея обхватывает его руками и делает знак Антуану, который слоняется без дела по площади; Антуан тотчас же оказывается рядом

сграфом. Ах, это полуденное осеннее солнце, согревающее северную деревню…

Вдруг раздается гул голосов, и только что пустовавшая маленькая площадь, как по мановению волшебной палочки,

заполняется людьми. Яркий луч золотит желтые листья лип, его веселые маленькие посланники садятся по-турецки на ступени маленькой церкви; маленькая серебристая фея устраивается на бронзовом маскароне фонтана, и изогнутая струя воды сверкает бриллиантовыми искорками. Повсюду стоят маленькие кирпичные домики; девочки, девушки и женщины, лица которых обрамляют красные, розовые и золотистые косынки, расшитые порхающими бабочками цвета лазури или топаза, граната или крови, заполняют площадь, похожую на залитое солнцем поле, над которым летают красивые насекомые и весело поют птицы. Они здесь и там, и на дороге, уходящей вправо, если смотреть с балкона, — на дороге, ведущей в поле, к мельнице; вдоль дороги растут серебристые ивы и высокие тополя, их серо-зеленая листва безмятежно посверкивает в легком золотистом тумане; вот они сбегаются c нежным щебетом, за ними дети в разноцветных одеждах, затем почти бегом появляются довольные мужчины с фарфоровыми трубками в руках, в сдвинутых на затылок картузах. Но в основном повсюду девушки и женщины — они вокруг ограды фонтана, в окнах среди цветов, они на коньках крыш — как дикий виноград, вьющийся по стенам хижин греческого острова Китира; они на ступенях церкви — словно крестьянский хор, а фанфары, звучащие вдали, возвещают о начале охоты. Звуки музыки незаметно приближаются, как будто под сенью расцветающего желания, и вот уже по улице, ведущей налево, — с балкона видно лишь ее начало — на площадь выходит танцующая толпа, пьяная, как прекрасные спутницы Диониса и Силена, галдящая, поющая, очарованная, и мальчишки, кувыркающиеся и ходящие колесом, и смеющиеся девчонки, стремящиеся занять место в тесной толпе рядом с фонтаном, около церкви, у решетки замка, и снова вокруг

разноцветные накидки, снова юность, сбывшиеся надежды, снова повсюду глаза, сверкающие от радости видеть происходящее и от наслаждения жизнью. За поворот дороги уходят тысячи влюбленных бриллиантов, тысячи цветов небесной красоты, и посреди здравиц и приветствий раздаются звуки трубы, в которую трубит всадник в пурпурных одеждах.

— О, — прошептал Франц, — вот это день, вот это день! Одетые в пурпур и золото всадники едут верхом на восьми огромных белых жеребцах прусской породы, с широкими

спинами и высокими ногами, в посверкивающей медью сбруе и под попонами из малинового бархата; кони торжествующе ставят тяжелые копыта на брусчатку площади; трубы возвещают о триумфе силы. Потом появляется высокий длиннобородый старик в короне верхом на черной арабской лошади в длинной попоне, расшитой солнцами и звездами; лошадь приплясывает на месте и покачивает серебряными удилами; старика сопровождают двенадцать закованных в доспехи рыцарей: это Карл Великий и его свита. О! В латах рыцарей посверкивают отблески зари, праздника, цветов, тускло мерцает свет горящих костров. За ними одетые в бе-

лое и золотое сарацины с другими резвыми арабскими скакунами в поводу: шелковистые хвосты и гривы белых переливаются серебром, а в кротких глазах темно-рыжих мерцает огонь. А этот рыцарь с бархатным знаменем в руках, расшитым золотыми нитями и усыпанным драгоценными камнями, которого едва удерживает на себе сильный нормандский конь, кто это — Роланд? Галаор? Скрывает ли забрало спокойные глаза Готфрида Бульонского или горящие очи Танкреда? А кого он тянет за собой? Наверное, побежденных, или же это его веселые, смеющиеся придворные: четверо мужчин с красными носами и набеленными лицами, одетые в двуцветное

платье, играют в жмурки, а из толпы доносятся взрывы хохота — такого молодого, такого свежего, из глаз девочек льется настолько опьяняющая радость, что граф Франц буквально тонет в ней. Перед оркестром шествуют седобородые старики в монашеских одеяниях, похожие на шустрых гномиков. А вот и рычащий лев! Повозка, запряженная восьмеркой буйволов, окруженная босоногими погонщиками в коротких куртках, с красными платками на головах, везет крепкую клетку. В клетке свернулись клубком два льва, настороженные, раздраженные, словно готовые к прыжку. Следом еще одна клетка, в ней огромный усатый тигр, злобно бросающийся на решетку, а завершают шествие рыцарь и несколько гусар в расшитых серебряными и золотыми галунами мундирах, с остановившимся взглядом, усатые, с лицами, похожими на собачьи морды.

— Надо же! Он больше похож на Отто, чем на меня, — сказал себе Франц.

Несмотря на смех, его бьет дрожь. Помрачнев, он видит рабов, одетых в шкуры животных, ведущих мимо него закованных в цепи медведей, сторожевых псов на длинных поводках, тянущих за собой сатиров и огромных слонов. Однако зрелище тесной толпы девушек вокруг фонтанов быстро успокоило его. То ли кабилы, то ли копты в длинных прямых голубых платьях, молодые итальянки в тяжелых янтарных ожерельях и с медными кувшинами на головах, девушки из Прованса в черном бархате и белом муслине, танцующие каталонки, резвые андалуски, крестьянки в корсажах, отделанных алой тесьмой, в белых шелковых фартуках, золотоволосые голландки в кружевных головных уборах, русские в красных кожаных сапожках, похожие на изящные амфоры язычницы, все молодые красавицы, населяющие солнечные

равнины и зеленые горные склоны, вызывающие мысли о возбуждающем аромате спелого винограда, о молочных фермах, о прохладных родниках, бьющих на прелестных полянах; а следом за ними — элегантные дамы, какими можно любо-

ваться в Булонском лесу, в Гайд-парке или в Пратере. В сияющей повозке, запряженной четверкой лошадей — белой, вороной, рыжей и буланой — сидит женщина! Солнечные лучи играют на лошадиных попонах и повозке; у ее ног негритянка и молодой аннамит в зеленом тюрбане; на ней простое белое одеяние, на пальцах и на запястьях серебряные кольца, молочно-белая шея и руки обнажены, глаза сияют полуденной небесной синевой, на щеках играет розовый румянец, длинные волнистые волосы, чей блеск может соперничать с солнцем и пламенем, отливают медью и золотом. В одной руке эта прекрасная, гордая и смелая женщина держит поводья, в другой скипетр.

ИФранц прошептал:

—Солнечная Принцесса!

Вокруг нее воцарилась восторженная тишина; тысячи маленьких крестьяночек больше не смеялись и не разговаривали. Она держала всех их в таком напряжении, что, возможно, они ее не узнавали. Ничто из ее образа не осталось в памяти Франца. Лишь ощущение чего-то летнего, напоминающего об огромных розах с золотыми шипами. Взгляды всех собравшихся смягчались, встречаясь с ней. Она удивляла, немного пугала, как нечто новое, как новый цвет, появившийся на горизонте.

Ее неподвижность вызывала благоговение; он шел бы за ней следом очень долго, пока оставались видны ее ленивые плечи, если бы за ее спиной не раздались радостные фанфары

ине появилась свита в виде рыцарей в голубом и серебряном, на огромных белых прусских лошадях с расшитыми золотом

идрагоценными камнями бархатными знаменами.

ИФранц, как будто пробудившийся от сна, сказал старой Доротее:

—Не Лорелея ли шествует по дорогам?

Он видел, как поток крестьянок, переливающийся изумрудным, алым и розовым, словно прозрачная морская гладь под лучами солнца, извиваясь, следует за духовым оркестром; устав от напряжения, с которым наблюдал за этим потоком, устав от своей болезненной слабости, он потерял сознание, прошептав:

— Солнечная Принцесса!

Ах! Пусть эти рыцари насквозь проспиртованы, а золото на них самоварное, пусть на усыпанных драгоценными камнями бархатных знаменах в их руках написано ЦИРК КРАМЕРА, пусть у львов вырваны зубы, а женщины у фонтана старые и помятые — какая разница! Он видел солнечную повозку и, как и он, ее видели сотни полных восхищения наивных глаз, потрясенных или влюбленных. Это была Лорелея, пришедшая и к богатым, и к бедным. Наступил день, солнечные лучи разгоняли тьму. На него наступал рок, фатум с лицом олимпийской богини, ослепляющий солнечной красотой.

—Ну вот, господин граф, на улице пока для вас слишком свежо.

—Нет, Антуан, нет, всё прошло. Что это было? Уйди. Нет, ты останься, Доротея. Что со мной было? Что произошло?

—Возможно, вам помешал этот шум, звуки музыки.

—Да, Доротея! Я помню победную призывную музыку

икого-то в разноцветных одеждах.

—Это был цирк, — промолвила Доротея.

—Цирк?

—Да, цирк Крамера. По утрам они переезжают с места на место; на денек останавливаются в деревнях, на пару дней —

внебольших городках, на неделю — в городах покрупнее.

—Ах да, Лорелея же встретила трувера, который, чтобы заработать на жизнь, заделался бродячим комедиантом, и красота Лорелеи очаровала всю труппу; в ожидании, пока на ее пути появится кто-то другой, кого она сможет околдовать, она встречает епископа или принца, теперь вот ей встретился граф Франц. Доротея, напомни Антуану, пусть он приготовит мне одежду; я хорошо себя чувствую и собираюсь выйти, хочу пойти в цирк, хочу жить и веселиться. Налей-ка мне вина.

—Вина вам уже достаточно, мой господин.

—Нет. Теперь вино принесет радость, это будет вино жаркого лета и солнца, которое я вбираю в себя. Виноградный сок еще до конца не перебродил, так что кровь моя не закипит.

Вина, старушка Доротея! Кто же этот бессмертный граф Вакх, румяный и белолицый в окружении красных и желтых рож, служивший экономом в некоем тирольском монастыре? Я пью теперь вино, как тот бессмертный Вакх. «Эвоэ!» — кричали вакханки, приветствуя своего повелителя, и это, старушка Доротея, куда лучше, чем «будьте здоровы!», это означает «да будет здорова и светла ваша божественная душа!». Возьми стакан, Доротея, и давай чокнемся. Эвоэ, старушка Доротея!

—Точно, хозяин, вам гораздо лучше, вы веселы, вы здо-

ровы.

—И я собираюсь выйти.

—В парк?

—Нет, в деревню.

—Ах, но барону Отто это не понравится.

—Тем лучше.

—Антуан не осмелится ослушаться его.

—Он меня запрет?

—Ох, нет, на это он не отважится, он слишком любит вас, но сочтет своим долгом предупредить барона.

—До тех пор у нас будет сорок восемь счастливых часов,

ик тому же я излечился.

—Не знаю, следует ли мне сказать, хозяин, вам вряд ли понравится, но это необходимо, так будет лучше, коль скоро вы выздоровели.

—Так в чем дело?

—Антуан больше предан Отто, нежели вам. А я люблю вас несмотря ни на что, я нянчила вас в детстве; Антуан же прежде всего любит вашу семью, а Отто для него — как военачальник. Я поговорю с ним, он будет вас сопровождать, но с ним вы не будете свободны.

—Я просто хочу сходить в цирк; сегодня со мной пойдешь ты, ему будет нечего возразить.

—Наверное… пойду поищу Антуана.

Слуги, словно бабушка с дедушкой, ласкающие маленького внука, очень осторожно и нежно дотрагивались старческими пальцами до графа Франца, говорили разные трогательные глупости, причесывали и помадили его.

—Скорее, скорее, — говорила Доротея, — шевелись, Антуан, пусть граф успеет выйти, пока солнце не село.

—Но это же ты мне мешаешь и задерживаешь меня. Принеси галстук.

—Вот он.

—Что ты стоишь столбом, почисти немного шляпу.

—Так, хватит, успокойтесь. Антуан, не ругайте старую Доротею за то, что у нее ноги не как у двадцатилетней; вы