Солнечный цирк

Отто встал и потянулся всем своим длинным, худым и костлявым телом. У него были голубые глаза, как у брата, но живые и проницательные, смотревшие из-под густых бровей, кирпичного цвета лицо с квадратным подбородком, низким лбом и слегка вздернутым носом, напоминавшее щенячью мордочку, на голове щетка волос, широкие плечи, талия, туго, словно корсетом, перетянутая поясом, и длинные, как у цапли, ноги, заканчивающиеся шпорами на сапогах. Всё это создавало образ мелкого помещика-военного; маленький крест на его груди говорил о том, что он воевал;

сабля, эфес которой он сжимал в кулаке, служила продолжением руки. Вид у него был высокомерный и бравый.

—Я здесь ради этого, — сказал ему брат, демонстрируя свой альков, тесный, низкий, словно подземелье, — и ради сводчатого потолка, и ради стопок книг, и ради портретов наших предков, которые ты видишь вон там. Порой я рассматриваю их, чтобы не перестать их ненавидеть, потому что это из-за них я страдаю и скучаю!

—Как с тобой тяжело! Если бы не твоя слабость и болезненная нерешительность, перед тобой были бы открыты все двери, все дороги; ты же боишься славы, как кролик ружья.

Вконечном счете это твое дело, и поскольку ты не будешь говорить ни с кем, кроме меня…

—О чем?

—О твоем презрении ко всем нашим — чувстве, недостойном ни их, ни тебя, ни меня.

—Ах, это были милые шалопаи!

—Да, я знаю эту старую песню: надо выздороветь, успокоиться, собраться с духом. Ну так вылечись, успокойся, соберись с духом, потом я тебя выслушаю. Однако я приехал не для того, чтобы тебя нервировать. Пойдем ненадолго в парк.

—Нет, ни в коем случае.

—Ладно, брат, тогда давай поговорим.

—Да, мне нужно разрешение на открытие кабака для… для… Доротея тебе расскажет.

—Хорошо. Но ты ошибаешься, полагая, что таким образом можно оздоровить наших крестьян.

—Если в результате хотя бы один из них справится с нищетой, бедностью или просто с нуждой, это уже можно будет считать победой.

—Но будет обижен кто-то другой, кто хотел бы получить такое же разрешение, а также люди, живущие рядом, — подобное соседство может им помешать; ты будешь поощрять вредное пристрастие и окажешься причиной слез еще одного десятка женщин, которые в день выплаты жалованья будут горько плакать. Ну что же! У всех свои представления о благотворительности. Но поскольку ты очень этого хочешь, я сделаю то, о чем ты просишь.

—Да, буду тебе очень признателен. Хочешь кофе?

—Да, пожалуй.

Граф Франц встал и направился к звонку. Он сутулился, руки дрожали. Отто окинул его взглядом мошенника, оценивающего, какое наследство может оставить родственник.

—Слушай, Франц, — сказал Отто, когда Антуан принес кофе. — Всеми делами нашей семьи занимаюсь именно я, но так сложилось не потому, что я этого хотел; здесь отчасти есть и твоя заслуга.

—Опять ты об этом. Я здесь ни при чем. Конечно, в своей усталости и утомлении, к тому же страдая жестокой мигренью,

ямог кое-что переложить на тебя. Но я уверен, что решение семейного совета, в ходе которого меня обязали доверить тебе практически все дела, спровоцировано тобой.

—Нет, таково завещание нашего отца. Согласно его воле,

ядолжен был заменить тебя, если ты свернешь с правильного пути.

—А правильный путь — это…

—Умоляю, не будем вдаваться в детали. Ты знаешь, что

яупотребляю власть в наших общих интересах. Ну и… капитан Отто не способен к разного рода метафорам и иносказаниям, он прямиком идет к цели, к тому же знает, что найдет в брате мудрость, осторожность и рассудительность. Так вот: брат, я собираюсь жениться.

—Отлично.

—Ты не спрашиваешь на ком?

—Какая мне разница!

—Возможно. Наш отец собирался женить тебя на графине Эдит, он договорился с ее отцом.

—Да.

—Ты отказался следовать его воле. Ты был свободен. Но верно и то, что ты слегка запятнал репутацию нашей семьи. К тому же это не понравилось императору.

—Ну и что? Мне всё равно.

—Тебе, диковатому, задумчивому, склонному к созерцаниям одиночке, слушающему пение сверчков и считающему искры в камине графу Францу, это подходит. Со мной же, солдатом, и солдатом честолюбивым, дело обстоит иначе.

—Понятно.

—Так вот, мне бы хотелось искупить твою вину; прежде всего скажи: ты точно не желаешь жениться на Эдит?

—Я же неизлечимо болен.

—Ты не рассердишься, если на ней женюсь я? Это почти мой долг.

—Нет.

—Придешь ко мне на свадьбу?

—Нет.

—А почему? Это может показаться неодобрением.

—Я несчастный смертельно больной человек. Нет, никогда, никогда я не захочу с ней встречаться.

—Почему?

—Она — призрак той жизни, которая у меня могла бы быть. Нет, я не желаю ее видеть.

—Ну, значит, ты напишешь, что ты болен, сделаешь…

—Да, всё что захочешь в обмен на разрешение открыть

кабак.

—Ты не воспринимаешь мои слова всерьез!

—Ну, всё в этом мире чем-то уравновешивается.

—Франц!

—Ох, ну это же общее место, философская аксиома. Оставь в покое усы. Кстати, Отто, графиня Эдит очень богата?

—Вероятно, брат. А что, ты бы хотел, чтобы я женился на очень бедной — ради равновесия?

—Но это было бы более подходяще, поскольку, я полагаю, сам ты не очень богат — у тебя состояние младшего брата, которое ты изрядно потратил в юности.

—Ну что же, ты облегчаешь мне задачу, — продолжил Отто. С минуту он крутил в пальцах сигару. — Вот что я думаю. Если я не прав, скажи мне об этом прямо. Я думаю так: если моему брату, графу Францу, которого до такой степени не интересует жизнь, у которого такие скромные потребности, который так не любит куда-либо ездить, что с самой юности не покидает этот замок, который так вял и безразличен к собственным делам, что не проверяет никакие счета своего брата, так вот, если ему угодно полагать, что для будущего, которое он для себя выбрал и наметил, ему довольно владеть этим

замком и доходом, достаточным для жизни в нем, и поскольку граф Франц не желает жениться и, следовательно, не будет иметь наследника, то он согласится передать остальную часть имущества своему брату Отто, который в этом нуждается, чтобы занять соответствующее положение в обществе, и который в дальнейшем оставит его своим будущим детям, как и их будущий дядя, граф Франц.

—Многого же ты от меня хочешь.

—Вероятно, но это просто своего рода аванс.

—Но это свяжет меня по рукам и ногам.

—Ты уверен в своих решениях, да или нет? И неужели ты полагаешь, что женитьба тебе подходит? Впрочем, дорогой братец, ты милый, ты разумный, и ты скажешь да, правда?

—Я скажу нет.

—Почему же, старший брат?

—Потому, младший брат, что барон Отто в некотором роде — мой тюремщик.

—Ах вот как. Это твое последнее слово?

—Да, ты же знаешь, как я упрям.

—В таком случае послушай, что говорил один из наших родственников на семейном совете, в организации которого ты меня обвиняешь и который на самом деле был созван потому, что на протяжении трех лет, нерегулярно и неофициально, ты перекладывал на меня свои дела. Он говорил так:

«В этом замке живет несчастный больной человек, которого мне жаль всей душой, слабый, беспомощный, не способный

кпубличной деятельности в связи с отсутствием сил и главным образом вследствие своей небрежности, а также из-за ужасной мигрени, которую у него вызывает один вид счетов. Выражаясь корректно, он не является гордостью семьи: он не желает выполнять обязанности по отношению к ней, то есть быть ее

представителем, способствовать ее чести, продолжать род; он больше не глава семьи, потому что добровольно передал ее

вболее сильные руки. Все его друзья, а также его Император, считают, что ответственность за достойное положение рода, за его продолжение и благополучие, как и за соответствующее управление семейными деньгами, должна перейти к его младшему брату». Если все члены семьи придерживаются одного и того же мнения, речь идет просто о согласии; но когда они собираются специально, чтобы обсудить ситуацию, то это уже становится семейным советом.

—И что будет в результате?

—В результате, имея законные основания для принятия решений, совет передаст право опеки младшему брату.

—И ты соберешь этот совет?

—Да, если ты меня к этому вынудишь; решение не вызывает сомнений.

—И тем не менее я с ним не соглашусь и буду протесто-

вать.

—Ну так начинай прямо сейчас, потому что семейный совет уже состоялся: принято решение, которое я тебе только что изложил. Вот документ.

—И вот что я с ним сделаю.

—Можешь его разорвать, у меня есть тщательно сделанная копия. Подумай и подпиши. Если ты откажешься, замок и доход окажутся в руках твоего опекуна; вместо того чтобы спасти часть имущества, мы спасем его целиком.

—Нет. Уходи.

—Тогда я буду выражаться яснее. Человек, живущий

вэтом замке, не просто больной. По крайней мере… он больной, но дело не только в этом.

—И в чем же еще?

—В детстве он не играл в игры, у него были неловкие ноги, он сутулился, забивал себе голову разным вздором

итак и не научился ездить верхом и стрелять; назвать его интеллектуалом также нельзя, потому что ни искусством, ни наукой он не занимается. Он всего боится и вздрагивает от страха по любому поводу, это тридцатилетний старик, у которого руки дрожат как осиновый лист. Порой его приходится провожать до его городского особняка, потому что

он забывает дорогу, а как-то раз он даже забыл собственное имя! Однажды у него случился затянувшийся кризис; он пребывает в возбуждении, всего боится, витает в облаках.

—Всё это не помешает мне отказать тебе.

—Но это гарантия того, что никакая сила в мире не помешает здоровому и сильному брату взять под опеку сумасшедшего!

—Я не сумасшедший.

—Еще какой сумасшедший — подавленный и изнуренный, ты так мало похож на человека, что тебя можно назвать сумасшедшим, не принимая во внимание твое собственное мнение.

—Отто, ты подлец! Ступай прочь!

—Подпиши бумагу.

—Нет.

—Подпиши, говорю тебе.

—Нет.

—Ты подпишешь — или мне придется применить силу.

—Эй, ко мне, на помощь!

—Я тебя отпустил, подписывай.

—Смотри, вот твоя заверенная копия.

После криков Франца дверь открылась и появились два его родственника и врач, о чем можно было догадаться по строгому черному костюму и белому галстуку вошедшего.

Он встал на разорванные бумаги.

—Господа, вы видите, что граф Франц сделал с семейными документами.

—Вон отсюда! — ревел Франц. — Я не сумасшедший, змеи вы подколодные, говорю вам, я не сумасшедший; я болен,

яочень болен, а вы специально меня мучаете. Ах, мне надо всё бросить и уйти отсюда. Доротея, я пойду по дорогам, буду рассказывать твои старые сказки и просить милостыню. Я не хочу больше ничего этого видеть, оставьте, оставьте меня. Вам нужны деньги? Вот мой кошелек (кошелек полетел в голову Отто), вот пуговицы, вот карандаши, книги (всё полетело), вот моя одежда (он бросил свой редингот и в изнеможении упал на пол).

—Вы видите, доктор? Дорогие кузены, вы видите?

—В самом деле, в самом деле…

Антуан перетащил Франца в кровать.

— Оставим его в покое и будем действовать как вы скажете, — произнес врач.

Комната опустела; слышались лишь долгие, детские стоны больного, а рядом с кроватью плакала Доротея.

III

— Антуан сказал, что вы в парке, господин граф. Это прекрасно, гуляйте понемногу в это время — в одиннадцать часов, в полдень. Я больше не буду вам докучать; вам уже гораздо лучше; отдыхайте, ничего не читайте, поменьше разговаривайте, никого не слушайте. Посмотрите на эту статую: Гарпократ поднес палец к губам, как бы давая совет; в прежние времена это понимали как предупреждение вашим предкам

отом, что им не следует распространяться о своих богатствах, но этот совет послужит вам позже, а пока относитесь к нему как к символу исцеляющего молчания. Ну что же, я откланяюсь; заверяю вас в глубочайшем уважении, господин граф. До свидания, госпожа Доротея.

Иискусный врач элегантно удалился, песок поскрипывал под его большими ногами.

—Доротея, этот идиот точно ушел?

—Да, сударь.

—Ну так пройдемся немного, дай я возьму тебя под руку; ты очень стара и устала, но я изнурен куда сильнее, чем ты. Есть ли в твоем неистощимом запасе какая-нибудь легенда

отом, как шестидесятилетняя старуха служит подпоркой тридцатилетнему старику?

—Ах, есть истории обо всех больных.

—А также о блудных сыновьях, да?

—Что вас беспокоит в связи с этим? Впрочем, это не легенда, священник называет ее притчей; она учит тому, что жестокие страдания могут привести к тихому счастью.

—А про птичку, которая поет в ветвях, есть легенда?

—О да, очень красивая легенда: о том, как соловей умирает, упав к ногам розы.

—А про пруд? Пойдем-ка к воде.

—Из прудов поднимаются зеленоглазые белые девы и забирают к себе маленьких детей, болтунов и весельчаков; ласкают, целуют их и незаметно опускаются с ними на дно озер,

апотом носят их по ручейкам и рекам; они развлекают детей, показывают им танцующих рыбок и маленьких фей — совсем маленьких, не больше флакончика для духов, показывают раков, стремящихся поймать солнечные блики, угощают печеньем из льдинок, дарят им губки, душистые травы, кораллы и жемчужины, потерянные знатными дамами; если же они видят на берегу усталого спящего человека, они снимают с него обувь, что дает отдых ногам, купают его, что расслабляет всё тело; чтобы уберечь его от солнечных лучей, они кладут ему на лоб шляпу, сплетенную из дурманящих трав, из ивовой коры, из тростника и вьюнка, а потом удаляются, приложив палец к губам.

—И что же, Доротея, они никогда не показывают им красивых утопленников?

—В этих чистых водах нет утопленников.

—Ну тогда пойдем к другим водам, к тем, которые текут по зловонному, как человеческая душа, илу, туда, где ползают огромные жабы, похожие на моего брата, или где есть утопленники, раздутые и посиневшие, к водам, населенным тысячами живых клешней, тысячами жал. Вот, Доротея, настоящая легенда о воде.

—Она отливает белизной и синевой, по ней плавают и резвятся на солнце белые лебеди.

—Она серая, как свинец, Доротея, а лебеди — это знак того, что существует жадный владелец, который грабит своих братьев, но в то же время бросает животным хлебные крошки. Отведи меня к мраморной скамейке, Доротея. Ах, я хочу спать. Знаешь ли ты легенду о сне?