Солнечный цирк

свободными, ясными глазами, не такими, какими они были прежде; нет, это всё еще смутный взгляд, как будто из глубокого колодца, наполнившегося зеленой болотной водой; это неправильно; улыбнись же и посмотри с удовлетворением. Опять не тот взгляд! Ах, я изгоню призрак затворника, которого я нашла, увела с собой, исцелила. Давай смейся, или я рассержусь! Ты что же, не хочешь доставить удовольствие своей Лорелее?

—Конечно, хочу!

—Какое же холодное, тоскливое, бледное это «конечно, хочу», можно подумать, оно умирает. Идет, опираясь на двух лакеев, Любезность и Сочувствие, у которых такой изнуренный вид, как будто они пробежали сорок километров. Прогоните, сударь, эти вредные чувства. Мне не нужно ни ваше снисхождение, ваши снисходительные реверансы в сторону моей скромной персоны, ни поза студента-ботаника, рассматривающего под микроскопом цветок, слышишь ты? Очень мило было с твоей стороны устроить мне прекрасный цирк, но если ты дал мне его как игрушку, чтобы я развлеклась, пока ты будешь грустить в свое удовольствие из-за разных Сфинксов или Царей-Рабов, или из-за осени, умирающей

сприходом зимы, я уйду от тебя.

—Куда это?

—Не знаю, но куда-нибудь туда, где тебе бы не хотелось, чтобы я была. У меня есть права, сударь, и я это знаю.

При этих словах Франц улыбнулся:

—Женщина — это рабыня и должна лишь подчиняться.

—Да, но кому?

—Но, но…

—Ну что, нечего возразить? К тому же это всё старые штучки. Скажи еще, что женщина фальшива, как вода.

—Это было бы невежливо.

—По отношению к кому?

—К женщине.

—Скажи всё же, я не буду сердиться.

—Женщина фальшива, как вода.

—Тогда почему же ты в море?

—Потому что я на крепком корабле с хорошим мотором.

—Ты этому веришь.

—Да, во множество доказанных вещей, которые привели

ксозданию этого мотора.

—В таком случае, ты должен верить в женщину так же, как в воду.

—Но я верю не в воду, а в мотор.

—Что же, женщина — не мотор?

—Определенно нет.

—Не хватало только, чтобы я ассоциировалась у тебя с мотором.

—Но кто это утверждает?

—Люди, которых ты не знаешь.

—А ты их знаешь?

—Я знаю столько людей! Ах! Вот он и ревнует.

—О, конечно нет.

—Очень невежливо не ревновать, хоть чуточку, по крайней мере.

—Но я ревную.

—Ты ревновал этой зимой?

—Иногда.

—А летом?

—Часто.

—К кому же?

—Ни к кому и ко всем, к воздуху, которым ты дышишь.

—Ну что же, тем лучше! Это доставляет мне удовольствие; тебя это бодрит, возвращает к жизни; тебе нечего на это возразить.

—Обойдусь без этого.

—К кому ты ревновал, когда сидел у себя в замке?

—К людям, которые были снаружи.

—А теперь?

—Ко всем тем, кто хочет пробраться в мой новый замок.

—Так, скажу не хвастаясь, у тебя будет некоторая возможность для этого в Лондоне; но будь спокоен, страдать ты будешь лишь от своих химер, и, хоть эти химеры и жестокие, всё же они будут терзать тебя меньше, чем те, что были в прежние времена.

—Вряд ли.

—А вот и нет.

—Поклянись, что, с твоей точки зрения, я ошибаюсь.

—Я бы не смогла.

—Ты видишь, что я выхожу победителем из нашего спора, а поскольку это так, я окажу тебе великую милость.

—Какую?

—Разрешу отвести меня в буфет, потому что я голоден. Помоги мне идти, не дергайся так. Там очень хорошо.

Показались берега — знакомый вид Дувра. Внезапно появились английские таможенники и телеграфисты. Франц спросил:

—Ты отправишь телеграмму?

—Кому? Мне некому телеграфировать.

—Этому добряку Крамеру.

—Спасибо. Мы увидимся с ним скорее, чем нам бы хотелось. А ты случайно не хочешь дать телеграмму?

—Кому? У меня нет никого.

—Твоему любящему брату, твоей старушке Доротее.

—Нет. Доротее я напишу.

—Ну, значит, у нас нет никого, кого бы мы любили достаточно, чтобы отправить ему телеграмму.

—Ни у тебя, ни у меня.

—Какое единство.

—Но я бы хотел, чтобы оно было еще большим, а ты стремишься его разрушить.

—Чем же?

—Возвращаясь в цирк.

—Ну вот опять. Помни, что ты мне обещал.

—Конечно, помню, но потом, когда этот сезон закончится…

—У нас снова будут каникулы, и мы опять поедем на юг Франции.

—Слушай, Лорелея, ты думаешь, я буду счастлив по вечерам, во время твоих выступлений?

—Да ты ничего не понимаешь! Надо просто изменить постановку вопроса и вместо того, чтобы говорить себе: «Как противно видеть эти тысячи глаз, направленных на женщину, которой я хочу обладать безраздельно, с которой я, так сказать, на ты!» надо думать так: «Мне завидуют тысячи людей!» — и ты наполнишься чистейшей радостью.

—Чистейшей, как же.

—Вот именно.

—Нет.

—Ладно, но всё же эта мысль принесет тебе радость.

—Вначале я испытывал радость!

—А теперь?

—Теперь мне этого мало.

—Напомню тебе, мы уже изучили этот вопрос в маленькой таверне.

—И ты знаешь, что я тебе сказал.

—Прекрасно знаю.

—И всё же цирк, твое повсюду звучащее имя, выставленный напоказ портрет — это всё мои соперники.

—Ах ты бедняжка, но других-то у тебя и нет!

—Но может вдруг появиться Прекрасный Принц.

—И что ты сделаешь, если он появится?

—Брошу тебя.

—А если бы я сказала: давай расстанемся — было бы то же самое.

—Ах, Лорелея, что за радость в этой твоей злобе?

—Но я сейчас совсем не злюсь. Я лишь отвечаю ударом на удар.

—Лорелея, ты феминистка.

—И что в этом плохого? Чем тебе не нравится феминизм? Как ты думаешь?

—Что он уже наступил.

—Ах вот оно что!

—В обычной жизни.

—Но у турок…

—Связывание устойчивости женской репутации с полигамией…

—Ты невыносим; буду смотреть на пейзаж.

—И на зеленые луга, и на лесистые холмы около Севенокса, и на поворот дороги, по которой едет велосипедист.

ИФранц вытащил газету.

—Ну это уже слишком, — вскричала Лорелея. — Враждебность не должна заходить так далеко. Смотри в окно вместе со мной.

Вскоре показались разнообразные пригородные постройки, поезд замедлил ход, появились встречные континентальные

экспрессы, в окнах домов-коробок виднелись растрепанные головы, мелькали одетые без претензий молодые аборигены в фуражках на затылке, стены отдельно стоящих домов были завешаны разноцветными афишами.

—Смотри! — вскричал Франц. — Это же ты!

—Ну да, ну да. Крамер приступил к делу. Кажется, неплохо сделано.

Поезд медленно приближался к вокзалу.

III

В прихожей квартиры, которую Крамер снял для них заранее, где подновил декор и отремонтировал удобства, первое, что бросилось Францу в глаза, был портрет ослепительной Лорелеи в сиянии слоновой кости, пурпура и изумрудов.

На плакате, сделанном с убийственной точностью на основе фотографий, Лорелея, яркая, как попугай или павлин, была не его Лорелея, — не тот ее образ, который сложился у него в голове после всех волнений, пережитых рядом с ней, а тот, что, по всей вероятности, нравился людям, живущим в городах, которые они посетили. На этой афише она была напряженной, упрощенной, с застывшей улыбкой — эту улыбку чертов английский художник, похоже, видел на каких-нибудь ампирных портретах, и теперь сквозь нее сверкали зубы, чересчур крупные… Английский художник… Но очень хорошо, что сходство не полное… благодаря деталям, но в конце концов…

—Лорелея, — спросил Франц, — куда бы ты хотела повесить эту афишу?

—Да куда хочешь, — почти пропела Лорелея, радуясь этой красоте и сияя от ощущения, что стала еще прекраснее.

—Но я даже не знаю…

—Как обычно, мой милый Франц.

—Ну ладно, сама решишь, вешай, куда захочешь.

—Но не здесь?

—Нет, повесить ее так близко от входной двери — это идея Крамера. Может прийти столько посетителей, случайных людей…

—Но она же будет висеть по всему городу, и все ее увидят.

—Ты думаешь?

—Я думаю, что господин Крамер не занимается афишами.

—Давай, если не возражаешь, повесим ее в этой уютной гостиной.

—Да, она выглядит гостеприимной, можно сказать, милой. Очень удобно, — заявила Лорелея, упав в кресло-качалку. — Так что, ты бы хотел повесить ее здесь, между окнами?

—И да и нет. Я бы хотел, чтобы здесь висел твой портрет, настоящий, на котором бы ты была похожа на себя.

—Но ведь это и есть мой портрет, я запечатлена в действии, во время представления!

—Я так не считаю… Это… это афиша.

—Скажи еще, что ты не желаешь видеть афиш в своей гостиной.

—В самом деле, из-за нее как-то неуютно.

—Вероятно, другие афиши ты бы сюда повесил, но только не эту.

—Нет же, уверяю тебя, ты приписываешь мне чуждые идеи; ты воображаешь…

—Ничего я не воображаю. Не хочешь, чтобы она висела здесь, значит, найдем ей место в спальне.

—О нет, ты шутишь! Там ее нельзя вешать, в таком интимном пространстве!

—Ну что же, решимся на это.

—Нет, — с улыбкой сказал Франц, — в спальне нужна лишь одна Лорелея.

—Ну, значит, в гостиной. Посмотри еще раз, как она хо-

роша.

Художника явно мало заботило, чтобы природа на его картине выглядела естественно, и он изобразил на зеленоватой платформе амурчиков с пестрыми, как у бабочек, крылышками, держащих в руках золотистые крокусы; в зарослях

ветреницы прятались пугливые лесные духи, пылали огромные тюльпаны, среди стеблей лилий мелькали гибкие фигурки дриад, а Лорелея в золотых одеждах, увитая зелеными гирляндами и усыпанная лепестками цвета слоновой кости, запустила обе руки в волосы на затылке, и полоса ее сверкающей шевелюры, пронизанной лучами солнечного света, дикими волнами развевалась на ветру. Симметричные локоны обрамляли маленький и узкий лоб, в зеленых глаза мелькали искорки света. Лицо, похожее на лицо гречанки, смотрело перед собой, в пустоту, на зрителя, на толпу, а внизу, на реке, украшенные флажками парусные лодки, и фигуры людей, разбросанные тут и там, представляли собой причудливую арабеску, и весь этот праздник форм и цвета двигался в сторону Лорелеи. Всё это великолепие обрамляло триумфальное шествие оживших цветов в ярких шарфиках, шляпках и коронах, они шли друг за другом, и фея протягивала прекрасной Лорелее, сидевшей на скамье, покрытой, как эмалью, золотыми и белыми маргаритками, красную розу, затем розовую, желтую, потом чайную.

—Но это же я!

—Да нет же! Я тебя вижу по-другому. Ты не такая окаменевшая, не такая неподвижная.

—И всё же это красиво.

—Это красиво, но это не Лорелея. Меня бы смутило, если бы пришлось смотреть на это изображение долго.

—Бедный Франц, ты всё еще не смирился.

—С чем? С твоей афишей?

—Нет, с тем, что я выступаю в цирке. Ты раздражаешься, превращаешься в обычного человека, тебе хочется спрятать меня.

—Иногда! Но мы так и не решили, куда ее поставим.

—Давай оставим здесь.

—Нет, здесь ее может увидеть кто угодно.

—Повторяю, этих афиш полно на улицах.

—Это не то же самое. Но столовая… она немного слишком строгая, темноватая, даже, можно сказать, благочестивая. Здесь картина будет к месту: придаст немного веселья.

—Но ты же рассчитываешь обедать не дома.

—Да нет же...

—Итак, милый Франц, повесим ее в столовой.