Собрание сочинений в десяти томах. Том седьмой. Храм Согласия

ХРАМ СОГЛАСИЯ

все приговаривала: “Че я Ване скажу? Че я Пете скажу?”» А весной 1945 года сильно простудилась и прибрал ее Господь, за два месяца до Победы.

Так что не Адама испугался Витя-фельдшер, когда проезжал мимо него на линейке Воробья, а крика мальчишек: «Горюновы приехали!»

Шли дни, а Горюновы не спешили с расплатой. Они выскоблили и вымыли капитально весь дом; на кладбище привели в достойное состояние могилы Матрены Максимовны и Зои; устроились на работу на комбикормовый завод — в литейный цех, из которого и ушли на войну; начали работать — все больше молчком, а если и случались с кем разговоры, то ни в одном из них они не обмолвились о Вите-фельдшере. Подарки, привезенные ими для жены и матери, дочери и сестры, отец и сын аккуратнейшим образом разложили на их кроватях — так они и лежали с тех пор. И самое удивительное — они не пили бражки, которой в поселке плескалось море разливанное. Сухой закон был у Горюновых — вот что пугало население, все находили поведение отца и сына очень странным.

Тугодумы были Горюновы, только и всего. Они просто еще не решили, что делать им с Витейфельдшером. Тот даже хотел смыться в областной центр, но заводское начальство его не отпустило, не отдало ему никаких документов, в том числе паспорта, который он сам сдуру сдал когда-то на хранение в заводскую канцелярию, в сейф. Заводское начальство можно было понять, они даже не стали докладывать о просьбе фельдшера Семечкину: где взять другого фельдшера? Негде. Хотя по штату в таком поселке и врач полагается, хотя бы один, как минимум. Война закончилась, а мирная жизнь еще не наладилась, все жили надеждами на будущее, что в России дело привычное от века!

281

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

В среду 9 января 1946 года Иван Ефремович Воробей позвал в баню Алексея Половинкина. В три часа пополудни, пасмурным днем на грани раннего зимнего вечера, они и поехали на линейке Воробья — старались успеть к пересменке на комбикормовом заводе, к тому времени, когда моечное отделение и парилка были еще мужскими.

День стоял серенький, но видно было еще хорошо: и поселок с его почерневшими от осенних дождей домами, и петляющую с той стороны, за кладбищем, речку Сойку с ее темными водами,

исамо кладбище, плохо ухоженное, бедное, заросшее облетевшим к зиме кустарником.

— Надо бы тебе в учетчики перейти, Леша, — сказал Воробей.

— Зачем?

— Ну работа покультурнее, сколько тебе навоз грести!

— А мне нравится. С арифметикой у меня со школы неважно, а с коровами я душой отдыхаю — хороший народ.

Вдруг они услышали страшный крик, а там

иувидели, как у кладбища, чуть в стороне от дороги, метрах в двухстах впереди каких-то двое мужчин что-то делают с третьим, уже лежавшим на земле. На такие случаи жизни у Ивана Ефремовича был пронзительнейший милицейский свисток, в него-то он и засвистел. Как ни странно, мучители бросили свою жертву и неспешной трусцой убежали в сторону кладбища, а там и схоронились где-то в кустах среди звездочек и крестов.

На земле лежал Витя-фельдшер со спущенными до колен штанами и трусами, а посреди его ног торчал осиновый кол. Витя был без сознания, и от него пахло мочой.

— Так, Ефремыч, ты придерживай кол и жи-

282

ХРАМ СОГЛАСИЯ

вую ногу, а я подниму его на линейку, — буднично сказал Алексей.

Сказано — сделано. В последние недели Витя так исхудал от страха, что стал совсем легкий.

— Поехали, Ефремыч, в медпункт, но не гони! — приказал Адам.

Отец и сын Горюновы вышли на дорогу и не спеша двинулись следом за линейкой.

— Горюновы, — сказал Воробей. — Их расправа. — Вот эти?

— Ну.

— Большие у Вити перед ними заслуги? — спросил Адам.

— Подходящие. Ивана дочка, а Петра, значит, сестра… Ну он попользовался и бросил, а потом абортнул ее неудачно, не понимаю я в этом деле, но она умерла.

— Наверно, матку проткнул или вычистил плохо, — сказал Адам. — А в общем, от абортов умирают редко, если делает специалист и в условиях хотя бы медпункта. Маловероятно. Если кустарно — другое дело.

— Может, выпимши был, — сказал Воробей. — А он любитель?

— Не особо, но с кем не бывает. Ну а мать ее, Матрена, с горя померла — это точно.

— Странно, — сказал Адам, — у него такой богатый инструментарий в медпункте — позавидуешь! Считай, все есть. Не повезло девочке. — Адам снял с себя фуфайку и прикрыл обнаженную часть тела Вити-фельдшера.

Скоро они подъехали к проходной завода. Воробей пошептался с охранниками — один открыл им ворота, а второй побежал в сторону медпункта, куда они и повезли Витю-фельдшера. Едва они подъехали к медпункту, охранник вынес

283

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

оттуда брезентовые носилки с металлическими ручками.

Охранник и Адам подняли Витю с линейки, положили на носилки, внесли в медпункт, в котором было тепло и чисто.

— Сразу на стол! — скомандовал Адам, и они

сохранником ловко переложили Витю на покрытый коричневатой клеенкой оцинкованный стол для осмотра хирургических больных.

Помимо фельдшера, в медпункте работала еще медсестра Надя-булка, но сейчас ее не было на месте, она уехала в областной центр за медикаментами и должна была возвратиться завтра.

Адам внимательно осмотрел внутренность стеклянного шкафчика с наклеенной бумажкой

снадписью от руки: «Мидикаменты и инструменты». Почерк был красивый, женский, наверное, медсестра постаралась. Не зря хвастался Витя своим медпунктом: и инструменты, и эфир, и маски, и новокаин, и другие лекарства были в достатке, почти как в маленьком госпитале.

Первым делом Адам взял из стеклянного шкафчика большие ножницы и разрезал Вите штаны, трусы, голенища сапог. Охранник помог снять Витину амуницию и аккуратно убрал все в уголок.

— В сени вынеси — воняет! — велел ему Воробей.

Охранник послушно выполнил его просьбу. Адам крепко вымыл руки со щеткой и надел

резиновые перчатки.

— Так, теперь давай его на бок, ноги подогни, култышку отстегни, брось, — командовал охранником Адам, даже и не присматриваясь к нему, какой он: большой, маленький, толстый, тонкий? — Так, спасибо, нормально. А ты, Ефремыч, придерживай конец кола, чтоб не давил в месте

284

ХРАМ СОГЛАСИЯ

ранения. — Адам, не торопясь, обошел больного, как поле боя. Заглянул в зрачки — увидел, что они сильно сужены. Потрогал лоб — холодный,

виспарине. А лицо серое-серое и заостренное — типичная картина. Потом он занялся главным: стал осматривать сантиметров восьми в диаметре осиновый кол и место, куда он вошел.

Адам чуть-чуть, самую малость попробовал подать кол на себя — Витя застонал, и мертвеннобледное лицо его покрылось крупными каплями пота. Адам понял, что просто так кол удалить не удастся, что нужно принимать серьезные хирургические меры.

Пострадавший лежал на боку, Ефремыч поддерживал свободный конец кола. Поза больного напомнила Адаму операцию на ягодицах и мягких тканях промежности солдатика 1942 года — на войне не всегда ранят красиво. Адам взял из шкафчика эфир и маску для наркоза.

— На, — подал он то и другое Воробью, — вот сюда, в дырочку, будешь капать. Сейчас положишь эту маску ему на нос, будешь держать левой рукой — большим и указательным пальцами, остальными тремя прикрываешь ему рот, чтоб он дышал только носом, и капаешь эфир в эту дырочку, понял?

— Понял.

— Поехали.

Адам наполнил двадцатиграммовый шприц Люэра новокаином и стал деловито обкалывать пространство вокруг кола и место, куда тот вошел.

— Повезло Вите, как в сказке, кол не вошел

впрямую кишку, а прошел в мягкие ткани между копчиком и прямой кишкой. Силу надо иметь большую, чтоб так засадить…

— Да они быка каждый свалит за роги, — сказал Ефремыч, — звери мужики.

285

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

— Звери — то правда, но ошиблись на миллиметры. Капай, не зевай!

— Кап… — Иван Ефремыч осекся на полуслове,

ина лице его промелькнули страх и радость.

Вмедпункт неслышными шагами вошел низкорослый, худощавый мужчина лет пятидесяти, одетый в полувоенный темно-серый френч тонкого сукна, такие же галифе и мягкие полусапожки.

— А-а, отлично, — сказал при виде незнакомца Адам, — давайте-ка сюда, товарищ, скоренько! Сейчас у него будет возбуждение, он задергается. Потом притихнет. Сейчас. — Адам взял максимально длинную иглу и обколол новокаином глубокие ткани, куда вошел кол. — Держим!

Незнакомец четко исполнил команду Адама. Витя пытался дергаться, но они удержали его без натуги. Через минуту-полторы Витя успокоился

иобмяк.

— Капай, Ефремыч, капай побольше! — приказал Адам. — Так, а вы, товарищ, возьмите вот крючки, расширьте рану, края, и так держите, а я буду иссекать поврежденное вплоть до живых тканей. Капай, Ефремыч, не зевай!

— Ка-апаю.

Незнакомец послушно следовал указаниям Адама, по всему было видно, что он умеет подчиняться, а значит, и умеет командовать.

Обкалывая рану вокруг кола все глубже и глубже, Адам проделал путь сантиметров в пятнадцать, не меньше. А потом очень тихо, но властно сказал:

— Так. Уберите крючки. Эфира полей! Еще полей! Р-раз! — Никто даже и не понял, в чем дело, — с такой молниеносной резкостью Адам выдернул кол и вручил его незнакомцу.

— Вот это карандаш! — негромко произнес тот и положил кол на пол, в сторонку.

286

ХРАМ СОГЛАСИЯ

— Да, ему повезло зверски, — сказал Адам, — не попали в прямую кишку, а то могли просадить до плеч. На миллиметры промахнулись — силы подвели, слишком их было много или мы с Ефремычем спугнули.

— Кто его так? — спросил незнакомец Воробья. — Демобилизованные. Горюновы, отец и сын.

За дочку — она померла из-за Вити, и мать Петра, а Ивана жена, тоже, значит, померла, с горя.

— Разберемся, — спокойно и негромко сказал незнакомец. — Товарищ, обратился он к охраннику, — быстренько разыскать их, и пусть у меня ждут, наверху.

Адам перевязал кровоточащие сосуды, взял широкий бинт, обильно смочил его мазью Вишневского и полностью затампонировал рану.

— Все, — сказал Адам, — жить будет. А вы молодец, — взглянул он на низкорослого незнакомца, — крепкий. Спасибо за помощь.

— Что нужно больному? — не отвечая на похвалу Адама, спросил тот.

— Сейчас наложу повязку, — сухо отвечал Адам. Потом сказал: — Везти в город, в больницу категорически запрещаю! Надо выделить комнатку здесь. Первые сутки я побуду с ним сам, а там приедет здешняя медсестра, и мы с ней разберемся.

— Сейчас все сделаем, — сказал незнакомец. — Ты, Иван Ефремович, пока побудь с больным. А вас, — обернулся он к Адаму, — прошу пройти со мной.

— Я боюсь один — вдруг он со стола свалится! — Правильно боишься, Ефремыч, сейчас я его

бинтами примотаю, — сказал Адам.

Незнакомец терпеливо ждал, пока Адам закреплял на столе Витю-фельдшера. Прежде чем проследовать за приглашавшим, Адам вопроси-

287

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

тельно взглянул на Воробья, тот кивнул головой, — дескать, делай, как говорят.

В аккуратном двухэтажном здании из белого силикатного кирпича, куда вошел Адам вслед за незнакомцем, было очень чистенько, вообще говоря, чистота и порядок царили на всей территории завода, и воцарились они здесь только с 1943 года — с приездом нового директора. На первом этаже находились кабинеты различных служб, а на второй этаж вела узкая деревянная лестница. По этой лестнице они поднялись в просторный коридор и прошли к двери с табличкой «Семечкин Г.М.» — без наименования должности, Адам подумал, что в этой мелочи много и простоты, и амбиции, вместе взятых.

— Прошу, — Семечкин, а это был он, распахнул дверь и пропустил Адама впереди себя.

Сидевший за канцелярским столом в прихожей седовласый мужчина с нежной девичьей кожей на лице бодро поднялся:

— Разрешите доложить: ваша дочка Катя звонила из Москвы, из области…

— Погоди! — прервал его начальник. — Первым делом разыскать Горюновых и немедленно ко мне! Проследить, чтобы были в военной форме и при орденах, смена их кончилась, значит, послать домой машину. Второе — сообрази нам пообедать, третье — его собака за мягкое место порвала, ясно?

— Так точно, за мягкое место, чье? — Фельдшера. И чтоб насчет этого фельдшера

ни звука не просочилось за наш забор, кроме того, что собака порвала. Ясно? Всем руководителям дай установку.

— Так точно. Разрешите исполнять? — Исполняй.

Следом за хозяином Адам вошел в большой,

288

ХРАМ СОГЛАСИЯ

светлый кабинет, обставленный старинной мебелью, — наверное, из барских усадеб во время революции, маслобойный заводик-то был здесь испокон веков.

— Григорий Михайлович Семечкин, — протянул хозяин кабинета руку Адаму.

— Алексей Петрович Половинкин, — ответил тот на рукопожатие.

— Присаживайтесь. — Семечкин указал Адаму на длинный приставной стол с полудюжиной изящных стульев с красиво изогнутыми спинками, наверное, из очень дорогого дерева, какого — Адам не знал; как выяснилось потом — из вишни. Сам Семечкин сел за большой темный стол, обтянутый зеленым сукном, в высокое, похожее на трон деревянное кресло. — Сейчас я подпишу немного бумажек, извините.

Семечкин склонился над бумагами, а Адам с любопытством принялся разглядывать кабинет и исподтишка его хозяина. В левом углу — бархатное красное знамя с золотистым серпом и молотом, над головой хозяина — портреты обоих вождей, на письменном столе — бронзовая настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, бронзовый чернильный прибор — два лежащих льва и две чернильницы у них в лапах. А что касается хозяина, то он был еще густоволос, волосы русые, распадающиеся на прямой пробор, черты лица правильные, цвет лица здоровый. Время от времени Семечкин взглядывал на гостя, и Адам обратил внимание, хотя при электрическом свете это и могло показаться, что глаза у Семечкина не серые, не карие, а какого-то странного палевого цвета.

«Боже, какой я безмозглый дурак! Зачем вляпался в эту операцию? — думал Адам. — Зачем? Акуда деваться? Он бы умер. А у меня автомат сработал,

289

ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ

толькои всего.Как говорил мойлюбимый папочка: “И нравственные поступки, и безнравственные одинаково инстинктивны, только инстинкты разные”. Конечно, Витя не ангел, и, коснись он Ксении, я бы тоже его придушил, но… Я врач… Странно, что за три года я ничего не забыл, хотя чего странного — автомат он и есть автомат. А вот что теперь будет? Какое противное бабье лицо у его помощника и голос писклявый — не к добру». Фамилию Семечкин Адам, конечно же, слышал тысячу раз, а видеть Самого не приходилось — только дым из выхлопной трубы черной «эмки». И вот этот самый синий дым кольцами вдруг материализовался

ввиде живого человека, сидит перед ним, Адамом, и подписывает какие-то бумаги, наверняка очень важные, иначе бы его не звали в поселке «Сам».

— Вымойте руки, вон дверь, — неожиданно указал Семечкин на едва заметную дверь в стене. — Стеганку снимите, положите на диван.

Адам снял стеганку, положил ее на кожаный диван с высокой спинкой из того же самого, что и стулья, вишневого дерева.

Давным-давно не видел Адам настоящих цивильных туалетов и умывальников с зеркалами. Он вспомнил невольно родной дом, вспомнил квартиру на втором этаже… Да, было в его жизни то, что люди называют «удобствами», когда это было… В зеркале умывальника Адам увидел хотя и молодого, но очень бедно одетого человека,

всерой латаной рубашке — чистое осталось на линейке Воробья. В туалете и умывальнике также было очень чисто. «Какой чистюля, — подумал Адам о Семечкине, — молодец!» Он провел в туалетной комнате минут пять, не меньше, а когда выходил, увидел женскую руку, притягивающую за собой входную дверь.

290