След подковы на египетском ковре

поддельного бордо, ожидая приглашения уже на собственно ковёр. Его расцветки в памяти не осталось: до того ль, голубчик, было. Правда, в интонациях, с которыми комитет приступил к разбору моего вопроса, ничего настораживающего, а тем более угнетающего, не слышалось. Скорее наоборот, местное комсомольское политбюро всячески обволакивало тебя доброжелательностью. Приблизительно так, наверно, внимательно и доброжелательно, велись интервью инквизиции с чудаковатыми католиками, неосторожно впавшими в гелиоцентристские заблуждения. Со стороны университетской партийной организации комсомол курировался тогда человеком с ласковой плодово-ягод- ной фамилией, позже сделавшим карьеру в московском горкоме КПСС. Сейчас, присутствуя на заседании, но не вступая в диалог, он с интересом вникал в происходящее. На просьбу «большого» секретаря рассказать о том, что приключилось с моим комсомольским билетом, я повторил пятничную версию, уклоняясь от натуралистических подробностей и не нажимая на героизм: героя как раз украшает скромность.

Ивот тут яуслышал вещи, которыевогнали меня воторопь. «Ну что ж», сказал секретарь, «объяснение выглядит убедительным. Его можно былобы и принять». Пауза. «Еслибы не кое какие осложняющие обстоятельства». Вновь пауза, которая вряд ли была длиннее предыдущей, однако мне она показалась безобразно долгой. Вмоих ушах началась пульсация, похожая на далёкий колокольный звон, доносящийся сквозь шершавый ветер. «Дело в том», ещё одна пауза, покороче, «что в вашей биографии это не единственный факт повреждения комсомольского документа». — «Да нет», возразил я, не выходя из границ кротости, «с моим билетом больше ничего не случалось». — «Я говорю уже не о комсомольском билете. Напомню, что когда вы учились вшколе, впоследнем классе, комитет комсомола вынес вам осуждение за участие в порче рекомендательной анкеты». Я похолодел. «Издевательскими текстами», со вкусом добавил секретарь. Человек

с нежной плодово-ягодной родословной, было видно, наслаждался эффектом.

Боже ты мой, откуда им это стало известно? Я сам накрепко забыл о школьном позорище, а теперь вспомнил, с какой дотошностью выискивал в бумагах, везомых из Ялты

вМоскву, хоть какие то намёки на выговор. Дело ведь и впрямь осталось без занесения! Откуда?!

Отвечать на напоминание «большого» секретаря о нашем с Сашкой К---им надругательстве над рекомендательным бланком было нечем, да ответ никому и не был нужен. Я топтался в растерянности.

Но общеуниверситетский комсомол не был настолько кровожадным, чтобы толкать меня в обморок. С глумливой конторской сострадательностью мне было позволено вернуться

вкоридор, устланный бордовыми дорожками, и подождать. В сущности, я уже не подлежал их вéдению, обосновался

вдругой фирме, никаких специальных мотивов заниматься моим казусом у них не было. Через минуту-другую вынесли пакет с личным делом: вы свободны (уже без глумливого курсива). Кажется, и на этот раз оно не было опечатано никакими пломбами: изучай на здоровье. Задним числом

вэтом можно увидеть подчёркнутое, хотя и вынужденное, равнодушие.

Яиспытал облегчение, которое возникает в те моменты, когда становится понятно, что происходящее или произошедшее с тобой — это только некая пугающая игра, затеватели которой немного перестарались с серьёзностью. Но облегчение сопровождалось глухим саднящим сомнением, которому не хотелось дать воли: а может быть, и не такая уж игра.

Япродолжал ломать голову, откуда же всё таки школьная история стала известной в университете. Вылезла поначалу догадка, что, задумавшись над обгорелостью членской книжицы, но не найдя в личном деле каких либо ложащихся

врезонанс уличающих записей, факультетский комсомол мог сделать запрос о моей репутации в ялтинском горкоме.

Но версия при ближайшем рассмотрении рушилась как несостоятельная. Во-первых, инцидент слишком, согласимся, мелок, чтобы раскапывать анамнез, тем более что и горком по идее оставался в неведении касательно моего подлинного морального облика. Во-вторых, на прояснение дел, возникни

внём непредвиденная потребность, у факультетского комсомола не было времени: сниматься с учёта я пришёл в пятницу, ближе к вечеру, а заседание университетского бюро имело произойти в понедельник: кто же, заподозрив рецидивизм, в выходные дни провернёт запрос-ответ, да ещё минуя обычную почту.

Значит, о моей запятнанности уже знали, стоило только поднять существующие документальные свидетельства.

Версий осталось две.

Либо кроме личного дела, так сказать, очевидного, которое при стечении причин может попасть в твои руки, тебя сопровождало, а то сопровождает и по сю пору, некое теневое — настоящее — дело, куда заносятся и сведения из кате-

гории без занесения.

Либо, что тоже выглядит довольно правдоподобным, по моём зачислении в университет туда вскорости поступил донос — можно предположить, от правофланговой школьного комсомола, исповедующей гуманистические взгляды, руководимой исключительным добросердечием, но идеологически не дремлющей и, о чём знали, склонной к стукачеству Нади Чорногуз. А теперь он, донос, дождался своего времени.

Только кто же тебе об этом расскажет.

P.S. Недавно я узнал, что бывшая правофланговая уже

влучшем мире, но прежде чем отправиться туда, была предметом профессиональных забот психиатров.

P.P. S. Когда я показал эту, уже законченную, повесть знакомому литературоведу, она заметила: «Слуцкий в эпиграфе, конечно, забавно. Ядаже не знала, что есть такая перекличка

между двумя Борисами, этого почти не читала. Но, может быть, лучше поставить “Пастернак”? Или даже снять совсем? Выглядит немного манерно» (словечко «немного» было данью вежливости). Пришлось объяснить, что эпиграф добыт из стихотворения Слуцкого «Как меня принимали впартию». Предложение замены было отозвано.

Январь 2014

Сюжет для малого жанра

Приговор

Суд постановляет: подсудимого Филиппа Карно за причинение девице госпоже Луизе Ленорман неутолимого горя, вызвавшего у неё море слёз, подвергнуть смертной казни через утопление его вслезах потерпевшей. Для осуществления наказания на окраине селения вырыть яму глубиной в человеческий рост и наполнить её слезами упомянутой девицы госпожи Ленорман. Поскольку море слёз, по словам потерпевшей, было выплакано ею на протяжении года, считать для наполнения ямы достаточным неделю времени, а господина Карно до той поры содержать под стражей. Ежели в течение недели яма слезами потерпевшей Луизы Ленорман наполненной не окажется, считать господина Филиппа Карно от наказания освобождённым.

Предчувствие

«Если будете себя неправильно вести», говорили взрослые обезьяны детёнышам, «превратитесь в человека».

«А это что такое?» «Ну… пока не знаем».

Любезности

Шекспиру сообщили, что Лев Толстой высмеивал его трагедии. Вилли был уязвлён, но держался молодцом: «Ая сочинений этого Толстого даже в руки не стану брать».

Льву Николаевичу передали мстительную реплику Шекспира. Вдолгу он не остался: «Чемуже удивляться, если этот шут, мне рассказывали, не умеет читать».

Скромность

О себе скажу немного: брат краткости, друг парадоксов.

Ужин

Бывают сны сюжетно завершённые, отточенные, как анекдот или новелла О. Генри.

Будто я в Ужгороде (по крайней мере, буквы на вокзальной стене утверждали именно это). Правда, на Ужгород было совсем не похоже: городишко мелкий, пасмурный, слякотный и заплёванный. Я там на конференции (почему то этот мотив регулярен в моих нечастых снах). Откуда то у меня неожиданно оказались большие деньги — гонорар то ли за публикацию (с какой стати за это платят, во сне меня не удивляло), то ли за оппонирование. Деньги были русские, но какого то странного достоинства, с трёх-, четырёхзначными числами, оканчивающимися не на нули. Я предложил приятелю, который приехал на конференцию вместе со мной (кто это был — во сне точно не опознал; может быть, Саша Аникин или Толя Чудинов), потратить их часть на ужин в знакомом ресторанчике — с коньяком и прекрасным кофеем. Для этого нужно было обменять рубли на гривны. Рядом с вокзалом, на загаженной площади, нашлась меняльная лавка — гнусный сарай, обитый вагонкой и крашенный в зелёное. Приятель на время исчез. Людей на обшарпанном крылечке с тремя деревянными ступеньками и вытертыми перилами

было немного, человек шесть, народ всё больше малоимущий и подозрительный. Я стал в очередь, но меня всё время из неё вытесняли. Из пухлой пачки разноформатных денег

явыбрал две светлые купюры среднего достоинства, вроде 1738 и 2416 рублей (самая большая из бумаг была в половину тетрадного листа, уже пятизначная, серо-фиолето- вой расцветки). Пока был в очереди, страшно боялся, что деньги вытащат. Слава богу, уберёгся. Аочередь непрерывно прирастала, в ней уже было человек пятнадцать: кажется, только что прибыл московский поезд. Наконец я протиснулся к окошку. В лавке при тусклом электрическом свете сидела толстая неопрятная тётка лет пятидесяти, в мохеровой шапке, неопределённого колера стёганой куртке из синтетики, с хитрой бородавчатой рожей и суетливыми тело­ движениями, которые не внушали к ней доверия. Мне даже захотелось найти другую меняльную контору, но я усомнился, что это будет легко. Тётку обрадовали мои большие, по её понятиям, купюры: в этом населённом пункте они были, видимо, редкостью. Она стала суетиться, несколько раз засовывала деньги в странный счётный аппарат, стоявший почему то очень низко, на полу, и всякий раз плечом заслоняла от меня показания табло со светящимися проволочными цифрами. Стало понятно, что она меня обжулит: числа некруглые, сосчитать в уме, сколько мне полагается гривен, трудно. Я уже мысленно смирился с тем, что сотнидругой в сумме будет недоставать. Наконец она протянула мне плотную на ощупь стопочку, завёрнутую в просторную аппаратную квитанцию. Меня тут же вытолкали наружу,

ячуть было не грохнулся со ступенек. Деньги нужно было пересчитать, но сделать это «не отходя от кассы» оказалось невозможным. Я отошёл в сторону и в некоторой тревоге развернул бумажку. Так и есть! Вместо гривен в неё были завёрнуты три или четыре тонких длинных, как нарезают в театральных буфетах, ломтя сухой копчёной колбасы. Наверное, дорогой и, можно предположить, вкусной. Но этого уже не проверить: в непересказуемом бешенстве я проснулся.

Правила

«Порядочные собаки», сказала Наташа, «в это время спят, свернувшись клубком на коврике в углу».

«А когда порядочным собакам полагается бесноваться?», спросила простодушная Глаша.

Спорный вопрос

«Глаша, Глаша… К твоему бы обаянию да немножко ума. Была бы ты умная собака, пошли бы мы сейчас в магазин вместе. Ты бы меня подождала на улице, ни к кому не приставая, никуда не убегая. Я бы вышел из магазина, дал бы тебе понести какой нибудь нетяжёлый пакетик, а ты бы шла рядом, слева (слева, Глашенька! у-умница!), не отвлекаясь на каких то там кошек, гордая, красивая, хозяйственная. Мы пришли бы домой, Наташа отворила бы нам дверь, увидела бы тебя с покупкой, гордую, красивую, умную, и сказала бы: “Какая у нас умная и красивая собака! И какая помощница!” И как все мы были бы счастливы! Ах, Глаша, почему бы тебе не быть немного умнее!»

А девушка Глаша лениво думает:

«Ну-ну. Насчёт моего ума можно и подискутировать. Вот ты тащишься втакую погоду вкакой то магазин, будешь мокнуть, мёрзнуть, злиться, что времени не хватает. Ая вот лежу себе в тёплом доме, в уютном кресле и предполагаю подремать. И кормят меня, и гуляют меня, и чешут специально учреждённым гребешком, ивосхищаются мною взахлёб. Тыже сам и восхищаешься. И времени у меня свободного завались. Ни на какую работу не хожу. Вся работа — погавкать, если что не так: чужой на лестнице или дворники за окном безобразят. Поди ты так устройся.

Так кто из нас умнее?»

Времена

В 86 м году Чайковский сочинил балет «Броненосец “Потёмкин”». Истинный крест!

Уточню: в 1986 м.

Семантика

В каком то диалектном словаре слово разнополый мне встретилось в женском роде.

И означало, кажется, «застёгнутая со сдвигом петель относительно пуговиц».

Взыскательность

Крыса Соня придирчиво отрецензировала «Атлас подмосковных говоров» Ивановой-Войтенко, по формату не поместившийся в книжном шкафу и хранимый у стены за гардеробом.

«Сонечка, к атласу Анастасии Филимоновны у меня тоже есть претензии. Но если я буду грызть всякое издание, которое мне чем то не нравится, в доме останется совсем немного целых книг!»

Когда б вы знали…

Памяти Ахматовой

Примерно в 1970–71 году поэтический вечер в так называемой Коммунистической аудитории МГУ на Моховой.

Вознесенский: «Я сейчас работаю над поэтическим циклом “Опыты изобразительной поэзии”. Сокращённо —

Изопы».

Из зала (не поверив ушам): «Откуда?»

Деривационный потенциал

Спорили о том, возможно ли слово гермафродитка.

Коннотации

(занимательная антропонимика)

Одно время в Институте славяноведения начальство — директор, заместители, парторг, учёный секретарь и так далее — носило фамилии (синхронно): Удальцов, Шептунов,

Злыднев, Хренов, Резонов, Недорезов.

Позже был кадровик Кливетов, которого сменил Зудинов. Кадровики вообще замечательный объект для ономастики. ВИнституте русского языка долго заведовала кадрами

Клещёва.

Занимательная физика

Можно ли понять?:

«Огни в моих топках совсем не горят, В котлах не сдержать больше пару».

Как говорится, вы, Абрам Соломонович, уж что нибудь одно…

Опыт

Григоренко, в издательские функции которого входили собеседования с потенциальными авторами, поделился классификацией.

(1)Входит человек. Ещё не сказал ни слова, а по морде сразу же видно: мудак.

(2)Входит человек. Морда вроде ничего. Но как только раскрыл рот, становится понятно: мудак.

(3)Приходит человек. Морда как будто ничего. Начинает говорить — вроде бы всё по существу. И только после