Роман Л.Н. Толстого «Воскресение». Социальный, христианский и мифопоэтический дискурс. Монография

Последняя глава третьей части «Воскресения» становится не только предвестием новой жизни Нехлюдова по законам Бога, но и особой рецепцией всего происшедшего в романе с позиции человека, осмысливающего Евангелие, что проявляется и на уровне архитектоники романа при нумерации его глав. В части первой «Воскресения» 59 глав, в части второй – 42 главы, в части третьей – 28. Количество глав в каждой из частей толстовского романа предопределено христианским дискурсом, а потому представляет особый притчеобразный нумерологический код.

Сначала Дмитрий прочитал 18 главу Евангелия от Матфея, состоящую из 35 стихов; 33 стиха этой главы воспроизведены в романе Л. Н. Толстого полностью. При чтении 18 главы Евангелия от Матфея Нехлюдов трижды прерывался на осмысление прочитанного.

Прочитав четвертый стих 18 главы Евангелия от Матфея: «Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном», Нехлюдов полностью согласился с этим утверждением, вспомнив, как

«он испытал успокоение и радость жизни только в той мере, в которой умалял себя» [Т. 13. С. 491].

Следующие два стиха Евангелия, с седьмого по десятый, вызывают вопросы у Нехлюдова своей, как ему кажется, неясностью. Нехлюдову были непонятны стихи «о соблазнах, о том, что они должны прийти в мир, о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и о каких-то Ангелах детей, которые видят лицо Отца Небесного. “Как жалко, что это так нескладно, – думал он, – а чувствуется, что тут что-то хорошее”» [Т. 13. С. 491]24. Прочитанные Дмитрием Евангельские стихи обладают особой глубиной, до восприятия которой еще предстоит возвыситься Нехлюдову. В дальнейшем исчезает какое-либо непонимание Дмитрием Евангелия: Нехлюдов дорастает до осознания Слова Божьего и необходимости неукоснительно следовать Его заветам.

В третий раз воспроизведенные мысли Нехлюдова при осмыслении 18 главы Евангелия от Матфея содержат еще большую отсылку к

24 В «Войне и мире» умирающий Болконский понял, что его близким, живущим насущными вопросами, заботами дня, не понять Слова Божия: «”Пти-

цы небесные ни сеют, ни жнут, но Отец ваш питает их”, – сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне. «Но нет, они не поймут, они поймут это по-своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, они – не нужны» [Т. 7. С. 70].

Евангелию от Матфея, и у Дмитрия возникают мысли о преступности современного ему общества: «14. Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих. “Да, не было воли Отца, чтобы они погибли, а вот они гибнут сотнями, тысячами. И нет средств спасти их”, – подумал он» [Т. 13. С. 492].

Завершает 18 главу Евангелия от Матфея притча о том, как Государь простил злого раба. Л. Н. Толстой дословно цитирует эту притчу, сохраняя Евангельскую разбивку по стихам. Эту притчу предваряет двадцать первый стих 18 главы Евангелия от Матфея, который ранее звучал в первом эпиграфе к роману. Повторное воспроизведение Евангельского текста создает кольцевую рифму, подтверждает истинность Слова Божия; эпиграфы к роману «Воскресение» играют роль притчевого нарратива. Обращенные к рабу слова Государя из Евангелия о необходимости помилования – «33. Не надлежало ли и тебе помило-

вать товарища твоего, как я помиловал тебя?» [Т. 13. С. 492] – вызы-

вают у Нехлюдова мысли о том, что все должны признать себя виновными перед Богом и отказаться от намерения наказывать и исправлять других людей. Эти мысли Дмитрия перекликаются с первыми тремя эпиграфами романа, подтверждая грядущее духовное воскресение человечества. Чтение Евангелия от Матфея позволяет Дмитрию переосмыслить все происшедшее в его жизни и все увиденное в обществе с позиций верующего человека, который чтит Евангелие и черпает в нем ответы на важнейшие вопросы бытия.

Мысли Нехлюдова после прочтения 18 главы Евангелия от Матфея переданы в основном автором-повествователем. Авторский пересказ мыслей Нехлюдова дважды уступает место прямой речи героя, причем во втором воспроизведенном фрагменте внутреннего монолога Нехлюдова возрастают самостоятельность суждений Дмитрия и отточенность, убедительность его сентенций. «”Да не может быть, что-

бы это было так просто”, – говорил себе Нехлюдов, а между тем несомненно видел, что, как ни странно это показалось ему сначала, привыкшему к обратному, – что это было несомненное и не только теоретическое, но и самое практическое разрешение вопроса. <…> “Вы несколько столетий казните людей, которых признаете преступниками. Что же, перевелись они? Не перевелись, а количество их только увеличилось и теми преступниками, которые развращаются наказаниями, и еще теми преступниками-судьями, прокурорами, следователями, тюремщиками, которые сидят и наказывают людей”»

[Т. 13. С. 493–494]. Нехлюдов внутренне растет при чтении и осмыслении Евангелия; мысли героя обретают форму гневного памфлета и все больше совпадают с авторскими сентенциями, идеологически и стилистически не отличаясь от высокого проповеднического пафоса Л. Н. Толстого-публициста, гневного обличителя современного ему строя.

Особенно поразила Нехлюдова вытекающая из 18 главы Евангелия от Матфея идея о великой силе любви: «Нехлюдов понял теперь, что общество и порядок <…> существуют <…> потому, что <…> люди все-таки жалеют и любят друг друга» [Т. 13. С. 494]. В публицисти-

ческих статьях Л. Н. Толстой неоднократно писал, что «Бог есть любовь»; к этой же идее он приводит и своего героя, ищущего в Евангелии от Матфея подтверждение данной мысли: «Надеясь найти подтверждение этой мысли в этом же Евангелии, Нехлюдов с начала начал читать его» [Т. 13. С. 494].

Осознав актуальность и неоспоримость прочитанных стихов из 18 главы Евангелия от Матфея, Нехлюдов возвращается к началу этого Евангелия и перечитывает его вплоть до главы 5, содержащей Нагорную проповедь. В четырех из двадцати восьми стихов Нагорной проповеди Иисус оспаривает сложившиеся представления, опровергает мнения древних пророков25, излагая далее Свое учение. Само учение Христа в Нагорной проповеди занимает 24 стиха. Перечитав Нагорную проповедь, Нехлюдов «в первый раз увидал в этой проповеди <…> простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые <…> устанавливали совершенно новое устройство человеческого общества, при котором <…> достигалось высшее доступное человечеству благо – Царство Божие на земле» [Т. 13. С. 494].

При переосмыслении 18 главы и 1–5 глав Евангелия от Матфея Нехлюдов вспомнил «все безобразие нашей жизни» [Т. 13. С. 495] и «ясно представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались на этих правилах, и давно не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел вдруг успокоение и свободу» [Т. 13. С. 495]. Перебирая в памяти

25 «Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную» (Мф. 5:1); «Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои» (Мф. 5:33); «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб» (Мф. 5:38); «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» (Мф. 5:43).

романа – предопределено Евангелием от Матфея; 2) содержит притчевый код романа Л. Н. Толстого.

Переосмыслив Евангельские заповеди, Дмитрий осознал, что единственный разумный смысл человеческой жизни – в их неукоснительном исполнении. Эта истина, к которой неоднократно приближался Нехлюдов на протяжении всего романа, максимально емко выражена в «Воскресении» в притче «О злых виноградарях» из 21 главы Евангелия от Матфея, в стихах 33–41. В этой притче говорится о том, что хозяин насадил виноградник и, отдав его виноградарям, отлучился; когда наступило время сбора урожая, он послал в виноградник слуг и своего сына, которых злые виноградари убили; в ответ на вопрос Иисуса, что сделает хозяин виноградника с этими виноградарями, ученики ответили, что злодеев он предаст смерти, а виноградник отдаст другим. В романе «Воскресении» притча о злых виноградарях дана в пересказе автора-повествователя: «Виноградари вообразили себе, что сад, в который они были посланы для работы на Хозяина, был их собственностью; что все, что было в саду, сделано для них и что их дело только в том, чтобы наслаждаться в этом саду своею жизнью, забыв о Хозяине и убивая тех, которые напоминали им о Хозяине и об их обязан-

ностях к Нему» [Т. 13. С. 496]. Лексема сад трижды употреблена в одном и том же предложении; сад обретает статус пространства, контролируемого Богом и подвластного Ему. Нехлюдов неоднократно попадал под влияние Сада-ноосферы и приблизился к религиозному восприятию Сада в конце романа. Размышления Нехлюдова об ошибках собственной жизни перекликаются с печальным опытом виноградарей, проигнорировавших волю Бога.

В стилистическом плане пересказанная в романе притча выступает как проповедь с ее высоким торжественным стилем. В «Воскресении» при пересказе этой притчи опущен ряд подробностей канонического текста, воспроизведена лишь суть конфликта, когда виноградари посмели усомниться в правоте слов Хозяина и взбунтовались, начав сеять зло. После пересказа этой притчи в «Воскресении» дан самый продолжительный внутренний монолог Нехлюдова, звучащий как вывод современного человека, ужаснувшегося тому, насколько далеко человечество отошло от заповедей Бога. Автор-повествователь полностью разделяет позицию Нехлюдова, что проявляется в отсутствии какихлибо комментариев с его стороны к речи героя; автор-повествователь лишь маркирует внутренний монолог Дмитрия словами «думал

Нехлюдов»: «”То же самое делаем мы, – думал Нехлюдов, – живя в нелепой уверенности, что мы сами хозяева своей жизни, что она дана нам для нашего наслажденья. А ведь это, очевидно, нелепо. Ведь если мы посланы сюда, то по чьей-нибудь воле и для чего-нибудь. А мы решили, что живем только для своей радости, и ясно, что нам дурно, как будет дурно работнику, не исполняющему воли хозяина. Воля же хозяина выражена в этих заповедях. Только исполняй люди эти заповеди, и на земле установится Царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им» [Т. 13. С. 496]. Мысли Нехлюдова обретают высокий проповеднический пафос, приближаются к трактатам Л. Н. Толстого и свидетельствуют о том, что толстовский герой максимально точно интерпретирует Слово Божие, проводя параллели между событиями в Евангелии и в современной жизни. В «Воскресении» притча о злых виноградарях становится своего рода метафорой неправедной жизни всех людей, в том числе и главного героя романа. Прочитанная притча дает Дмитрию возможность заново переосмыслить жизнь и осудить свои ошибки, иными глазами посмотреть на социальные проблемы современности и убедиться в правоте Слова Божия.

Дмитрий наизусть почти дословно цитирует 33 стих 6 главы Еван-

гелия от Матфея: «Ищите Царства Божия и правды Его, а остальное приложится вам» [Т. 13. С. 496]27(выделено Л. Н. Толстым. – Е. М.). В романе «Воскресение» процитированный Нехлюдовым стих из Евангелия от Матфея, выступающий как притчевое начало, оформлен курсивом, вынесен в отдельный абзац, состоящий из двух предложений, первое из которых – заповедь Бога, второе – мысли Дмитрия, подтверждающие неоспоримость Евангелия: «А мы ищем остального и,

очевидно, не находим его» [Т. 13. С. 496] (выделено Л. Н. Толстым. –

Е. М.). Неразрывная связка в одном абзаце Евангельского текста и размышлений Нехлюдова – свидетельство реализации четвертого эпиграфа романа «Воскресение» в судьбе Дмитрия.

В конце романа Евангелие от Матфея и его переосмысление Нехлюдовым «рифмуются» с четырьмя эпиграфами, что создает кольцевую рифму. Христианский дискурс «Воскресения» предопределяет ход рассуждений Дмитрия и пронизан публицистической трактатностью. Автор-повествователь оценивает все с позиций Евангелия

27 В Евангелии от Матфея наказ Бога звучит так: «Ищите прежде всего Царства Божия и правды Его, а остальное все приложится вам».

и ведет к такому миропониманию своего героя. Последняя глава «Воскресения» – своего рода и эпилог, и начало новой жизни Дмитрия во Христе: в XXVIII главе третьей части романа излагается учение Бога, фиксируются этапы осмысления Нехлюдовым Слова Божия и – как следствие – указывается духовный рост героя, который становится сподвижником Бога в процессе постижения Его учения и уходит из романа с намерением неукоснительно исполнять Его заповеди:

«С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь не столько потому, что он вступил в новые условия жизни, а потому, что все, что случилось с ним с этих пор, получало для него совсем иное, чем прежде, значение. Чем кончится этот новый период его жизни, по-

кажет будущее» [Т. 13. С. 496], – так завершается роман Л. Н. Толстого. Христианский дискурс последней главы «Воскресения» проецируется на все содержание романа Л. Н. Толстого, переводя все историю заблуждений Нехлюдова в историю отпадения от Бога и последующего обретения Его. Жизнь Нехлюдова – своего рода притча о блудном сыне, который «был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лук. 15: 32), раскаялся и пришел в Дом Отца своего.

Философские и религиозные искания Л. Н. Толстого проявились в разочарованиях, поисках Нехлюдова и обретении им веры в Бога. Поддавшись разврату и безверию, культивируемым в обществе, Нехлюдов на десять лет отказался от следования заповедям Бога и мыслям о Нем, но голос совести проснулся в Дмитрии во время суда над Масловой, и Нехлюдов смог преодолеть растлевающее влияние общества. Дмитрий стал руководствоваться нравственными принципами и Евангельскими истинами. Неприятие Л. Н. Толстым жизни вне религии, вне Бога отразились в изображении общества, тех людей, которые сознательно отторгли себя от религии или, подобно встреченному Нехлюдову на пароме старику, создали свою религию и мнили себя провозвестниками новой веры, некими миссионерами, пытавшимися утвердить свои заповеди. Люди, формально поклонявшиеся иконам (тетка Нехлюдова), предавшие забвению Евангельские заповеди (почти все арестанты), старик-раскольник, английский миссионер и т.п. сродни политическим бесам – всем политическим, которые волюнтаристски решили перекроить мир по своему усмотрению, даже если для этого пришлось бы залить всю страну кровью. Прозревающий Нехлюдов все более болезненно стал воспринимать нравственные аномалии в обществе, видя в них отражения того себя, каким он был до прозрения. Дмитрий ведет

внутренний монолог с оппонентами – различного рода представителями царящих в обществе нравов, являющихся и их личными заблуждениями, и отражением не приемлемой для Л. Н. Толстого общественной мысли конца XIX в.

Подвергать все сомнению – нравственный закон Л. Н. Толстого, который подвергал все сомнению не во имя тотального отрицания, а во имя принятия истинного мироотношения. В творчестве Л. Н. Толстого идет параллельный процесс создания публицистических статей и написания художественных произведений. Сомнения Л. Н. Толстого в цивилизации, его нетерпимость актуализируются в публицистическом творчестве; в «Воскресении» эти сомнения обретают художественную форму при изображении социальных аномалий; в речи Нехлюдова нет резко отрицательной оценочной лексики, присущей толстовским трактатам; в итоге творчество Л. Н. Толстого конца XIX в. представляет конгломерат ригоризма его публицистики и мудрой глубины художественных открытий, которые не противоречат друг другу, а с разных фокусов воссоздают картину мира величайшего писателя и философа второй половины XIX – начала XX вв. В финала романа Нехлюдов приходит к полному принятию истин Евангелия, без создания какойлибо своей «выборочной» редакции Евангелия, в чем обвиняли исследователи и толстовского героя, и самого автора романа «Воскресение».

В «Воскресении» Евангелие изначально выступает как притчевое начало, миромоделирующий текст, доказывающий необходимость неукоснительно следовать Слову Божию. Эпиграфы к «Воскресению» полиатрибутивны: всем людям дается перспектива духовного просветления. Евангелие от Матфея играет огромную роль в романе Л. Н. Толстого. Во-первых, Евангелие от Матфея «открывает» Новый Завет; читая Евангелие от Матфея, Нехлюдов, по сути, впервые приобщается к Слову Божию, изучать которое он будет за пределами романа. Во-вторых, в Евангелии от Матфея Иисус обращается к Своим ученикам с Нагорной проповедью (глава 5) и пространной речью в главе 18, которые содержат основные положения Его учения; при чтении Евангелия от Матфея Нехлюдов становится одним из учеников своего Учителя, который, «усовершенствовавшись, будет <…> будет как учитель его», что и предвещает четвертый эпиграф к роману «Воскресение». В мыслях внутренне растущего Нехлюдова появляются отсылки к Евангелию от Матфея, начинают преобладать почерпнутые из Евангелия идеи справедливости и добра, и герой становится сподвиж-

ником Бога. Сам роман представляет собой разножанровую структуру, где спаяны художественность и христианский реализм, притчевое и трактатное начала.

Евангелие от Матфея предопределяет количество глав каждой из частей «Воскресения». В «Воскресении» цитируемый Евангельский текст создает сложнейшую систему отсылок, своего рода христианский гипертекст, позволяющий с высоты непререкаемых Евангельских истин оценивать событийную канву романа Л. Н. Толстого как нечто вторичное, предопределенное Писанием. В сюжетно-композиционной структуре последнего романа Л. Н. Толстого в еще большей степени, чем в «Войне и мире», наблюдается принцип параболы. Движение человека к Богу нашло отражение в поэтике романа «Воскресение», в постоянных отсылках сиюминутного настоящего, эмпирического к вечному, христианскому.

Эпиграфы к «Воскресению» и текст самого Евангелия, цитируемый в романе, создают особый религиозный каркас, где действуют универсальные «опоясывающие» и «внутренние» рифмы, сопрягающие человека и действительность со Словом Божиим. Графический аналог эпиграфов к роману и цитируемых фрагментов Евангелия – зеркальная парабола с ее частным вариантом – эллипсом, знаменующим завершенность того или иного сюжетного блока в жизни главного героя романа. Нехлюдов покидает роман с установкой нести Слово Божие людям; Евангелие, обладающее непререкаемой истиной, руководило поведением Дмитрия на протяжении всего романа и будет направлять героя, ушедшего за пределы повествования. В графическом виде архитектоника «Воскресения» предстает как система парабол, которые, реализуясь в рамках самого романа как эллипсы, станут диктовать алгоритм жизни и Нехлюдову, и всему человечеству, что произойдет за рамками данного романа:

Эпиграфы играют сюжетомоделирующую роль и выполняют одновременно итожащую притчевую функцию. Цитируемые в последней главе фрагменты Евангелия направлены на ретроспективное осознание всего происшедшего с главным героем и устремлены в будущее: по учению Бога и Нехлюдов, и остальные люди будут жить, исполняя волю Хозяина виноградника, Бога. Воскресение Нехлюдова выступает как притча о грядущем воскресении человечества.