Метаморфозы свободы в природе, обществе, теоретическом мышлении и культуре. Монография

каковое, на наш взгляд, способствует предотвращению стагнации и, следовательно, лежит в основе развития любой системы.

Правда, само понятие «развития» утрачивает свое первоначальное значение «поступательного усовершенствования». А это, в свою очередь, снимает аксиологические установки понятий «прогресс» и «регресс» и тем самым нивелирует их.

Действительно, то и другое – суть «изменение системы», а заряд «положительности» или «отрицательности» – лишь оценка нашего отношения к этому изменению. При этом следует помнить, что в изменениях, т. е.

внепрерывномстановлении,залогсуществованиялюбой системы. Именно это мы имели в виду, говоря о преимуществах процесса становления перед его результатом, т. е.передтем,чтоужеустановилосьитеперьсуществует

внеизменном состоянии.

Если учесть, что жизнь любой системы имеет естественный предел, за которым в конце концов наступает распад,становитсяочевидным,чтосамавозможностьизменений не бесконечна. С этой точки зрения «прогресс» и «регресс» равнозначны, т. к. любой прогресс есть в то же время и регресс. Прогресс общества являлся развитием свободы для высшего сословия и вместе с тем являл собою регресс – урезание прав и увеличение обязанностей общественных низов. Свобода дворянина антитезой имеет несвободу крепостного, свобода рабовладельца – рабство раба, свобода предпринимателя – закабаление рабочего.

Если воспринимать прогресс общества как развитие индивидуальной свободы, очевидно, что такое развитие способствует эрозии традиционных общественных связей и устоев, что приводит в конце концов к изменению

51

самого общества – превращению его в некий нестрогий конгломерат индивидуумов.

Зародившись в социальных верхах, свобода распространяется сверху вниз, вопреки воле тех, кто в этом от- нюдьнезаинтересован–втомчислеифилософов,воспе- вающих социальный деспотизм. Недаром Н. А. Бердяев писал,что«свободапредполагаетпреодолеваемоесопротивление»29.

Таким образом, утратив «этическую компоненту», регресс перестает быть той катастрофой, которой следует избегать любым путем, в частности, затягивая пояс «морального догматизма». Наоборот, чем туже пояс, чем жестче его конструкция, тем сокрушительнее будет ее крушение, что мы и могли наблюдать в собственной новейшей истории. Поэтому придание моральным нормам статусаединственногоивсеобщегозаконавгораздобольшей степени ускоряет коррозию и саморазрушение общественного устройства, нежели предохраняет от него.

В этом определяющей является роль философской методологии. Поскольку, как говорилось, главная задача философии – выработать у индивида мировоззрение, т. е. определить его отношение к миру; отсутствие жестко заданных установок делает это мировоззрение индивидуальным. Презумпция нечеткости, иными словами, узаконенная нестрогость (в данном случае – индивидуалистичность), способна повлиять на всю картину мира в целом и в конце концов даже и изменить ее.

Разумеется, существование человеческой цивилизации не будет длиться вечно, в строгом понимании этого слова. Но, возможно, ее конец будет не сокрушительным ибезусловнымуничтожением,алишьначаломчего-тоно- вого, еще более разобщенного и индивидуалистического.

29 Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии// Опыт парадоксальной этики. М., 1999. С. 517.

52

Для этого сама культура должна утратить свой суверенныйстатуси изнекоейжесткойидеальнойконструкции, подобной прокрустову ложу, превратиться в мир, достаточно зыбкий и незаметный, чтобы индивиду стало удобно в нем жить. А философия должна перейти к осмыслению и разъяснению потенциальных основ нового бытия.

Отметим лишь, что первоосновы новой методологии существовали и в традиционной философии и искать их следует в самой постановке вопроса о соотношении единого и единичного, всеобщего и частного, универсального и индивидуального. И хотя разрешался этот вопрос почти всегда в пользу единого, всеобщего и универсального, сама его постановка означала наличие реальной проблемы, требующей разрешения.

Первым заявил об этом не кто иной, как Кант. В его трудах отчетливо видно рождение новой философии – философии индивидуализма. Так, в работе «Предполагаемое начало человеческой истории» он назвал конфликт между индивидом и культурой изначально (ad ovo) существующим. Именно в гармонизации, сглаживании этого конфликта на основе сознательного подчинения индивидов моральному закону как закону высшему Кант видел исторический прогресс. Доказательство первичности морального закона он выводил из самого принципа установления становления причинно-следственных связей, согласно которому любые следствия вытекают из соответствующих предпосылок. Точно так же и моральные следствия должны иметь в своей основе моральные предпосылки.

Разумеется, с этим можно бы было согласиться, если бы Кант на этом основании не сделал тотальное заключение, что мораль – это фундаментальная и ни к чему не

53

сводимая сила, необходимая во избежание общественного регресса.

Сходныйвывод,но уже наестественно-научной базе, делает и В. И. Вернадский. Исходя из предпосылки, что живое происходит только из живого, он утверждает, что жизнь – фундаментальная сила природы. Хотя сегодня утверждение Вернадского среди биологов отнюдь не бесспорно, но тезис Канта оспаривать как-то не принято.

Однако, на наш взгляд, оба суждения чем-то неуловимо напоминают известный афоризм Козьмы Пруткова: «где начало того конца, которым оканчивается начало». На самом же деле и мораль, и жизнь суть понятия нечеткие, поэтому их границы неопределимы. Так, скажем, спорить о том, что есть жизнь на уровне вирусов, можно лишь в категориях возможного, сама же подобная дискуссия выглядит не очень серьезно.

Для работы с такими понятиями на философско-ме- тодологическом уровне обычно допускается идеализация, когда некая точка выбирается в качестве перехода от того, что есть это понятие, до того, что им уже не является. В качестве примера такой идеализации можно использовать понятие «дедекиндово сечение», когда из всех рациональных чисел, упорядоченных по величине и представленных как точки на оси координат, нужно выбрать вещественное (иррациональное) число – указание на то, какие числа лежат левее.

Однако при выборе такой точки всегда необходимо помнить, что она является не реальностью, а лишь допущением, «назначенным по произволу» исследователя.

Такой подход к идеализации, принимаемый в качестве основного методологического принципа, с одной стороны, дает возможность сохранить все процедуры, необходимые для научного исследования, но с другой –

54

не позволяет забыть о произвольности и, следовательно, вторичности идеализации, предохраняя тем самым от соблазна подмены идеальными конструкциями реального бытия.

§ 2. Проблемы анализа и конкретные методы исследования свободы

В данном параграфе поговорим о различных подходахкопределениюсвободы,ибоврядлинайдетсядругое понятие, так широко применяемое к самым разным срезам человеческой деятельности, животному миру и даже к неодушевленным объектам.

Математики говорят о свободных числах, физики – освободныхрадикалах,зоологи–освободноймиграции, экономисты – о свободном движении капиталов и т. д. Недаром же Бертран Рассел, английский философ (и по совместительству британский лорд), заметил: «Когда мы говорим о чем-то свободном, наше понимание неопределенно до тех пор, пока мы не сможем сказать, от чего оносвободно.Что-нибудьиликто-нибудьсвободны,если не подвергаются какому-либо внешнему принуждению, и чтобы быть точными, мы должны определить, что это за принуждение»30.

Ответить: свободен ли человек практически или не- свободен–оченьсложно.Трудностивызваныпротиворе- чивыми фактами реальности, которые, с одной стороны, свидетельствуют, что человек подчиняется обстоятельствам вопреки своим намерениям и посему он несвободен, а с другой, доказывают, что человек способен к достижениюсвоихцелейичто,следовательно,онсвободен. Впрочем, не менее проблематичен и вопрос о том, является ли свободой достижение индивидом любых целей, так же, как и другой: а есть ли у свободы противники?

30 Рассел Б. Искусство мыслить. М.: Идея пресс, 1999. С. 213.

55

«Ни один человек не борется против свободы, – человек борется, самое большее, против свободы других. Во все времена существовали, таким образом, все виды свободы, но только в одних случаях – как особая привилегия,

вдругих – как всеобщее право»31.

Влюбомобществеиукаждогочеловекасвободаимеет конкретно-исторический характер: она зависит как от уровня развития общества, так и от всех обстоятельств, данных индивиду в его личном бытии, начиная с рождения. Очевидно, что не может быть тождественного понимания свободы, например, у вождя восстания римских рабов Спартака и участников группы «Биттлз».

Вклассических трудах большинства философов свобода чаще всего рассматривается как свобода воли и как политическая игражданская свобода, ибо их прежде всего интересовала свобода применительно к бытию человека.

Но и тут диапазон значений весьма широк: свобода воли, свобода выбора, свобода личности, свобода политическая (в том числе свобода народа от угнетения и тирании; свобода гражданина – право участвовать в управлении государством: свобода собраний и демонстраций, свобода волеизъявления), свобода движения, свобода торговли, свобода мысли, свобода печати, а также свобода учения (пропаганды своих идей), свобода совести или вероисповедания. Синонимами слова «свобода» являются такие разные по смыслу слова, как вольность, раскрепощенность, эмансипация, неприкосновенность, вызволение из рабства, право, избавление, прерогатива, независимость.

Внашу задачу входит найти нечто, объединяющее всюсовокупностьпонятий,длячего,какужеговорилось, необходима соответствующая этим целям методология.

31 Маркс К. Дебаты о свободе печати // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.

Т. 1. С. 55.

56

Как образно выразился профессор Э. А. Поздняков, методология–тот«магическийкристалл»,черезкоторый исследователь смотрит на мир, оценивает его и признает как реальность только в преломлении этого кристалла32. В первую очередь это относится к философскому исследованию.

Мы уже говорили, что хотя в основе традиционной философской методологии лежит требование объективности, эта объективность не тождественна объективности, необходимой, например, в естественно-научных исследованиях. И действительно, объективные законы различных уровней мироздания, рассматриваемые в рамках естественных наук, это законы, существующие независимо от присутствия человека и, следовательно, не обусловленные интересами, волей и деятельностью последнего (насколько такие законы действительно объективны – это другой вопрос).

В то же время мироздание, рассматриваемое в рамках философских исследований, имеет в своей основе именно человека и его бытие, воспринимаемое как высшая ценность. Следовательно, философской объективности изначально присущ ценностный подход, неприемлемый в естественных и точных науках. Не замечать этого и продолжать настаивать на «объективности» философии означает, на наш взгляд, стремление оправдать и компенсировать бремя социальной дисциплины (принудительной «общественной пользы»). При этом в качестве основополагающего аргумента используется антропоцентризм – убеждение в преимуществе человеческого рода перед всем остальным миром. Нам представляется, что такой подход неправомерен, а всеобщие категории, основанные на принципах антропоцентризма, дезориен-

32 Поздняков Э. А. Философия политики: в 2 т. М.: Палея, 1994.

Т. 1. С. 10.

57

тируют человечество, внушая ему, под видом истинного знания, в лучшем случае сомнительные, а то и просто ложные представления.

Поскольку термины «закон» и «мера» претендуют на некую определенность (или на ее видимость), то их применимость, в затронутой связи, вызывает вполне оправданное сомнение. Действительно, большинство социальных теорий разрабатывались в рамках единой онтологической системы, если можно так выразиться, по принципу матрешки: человек есть часть общества (или государства), государство – часть окружающего мира. Космос, общество и человек функционируют по единым законам. Но придание таким системам объективного статуса приводит к оправданию социальной дисциплины. Именно такой методологией и обусловлено странное, на наш взгляд, отношение к свободе.

Для построения единой системы необходим логический метод – выявление причинно-следственных отношений. Однако логика сама по себе не является гарантиейобъективности,ибоустановлениеточкиотсчета – исходного пункта системы – во многом зависит от мировоззрения конкретного философа и, следовательно, субъективно.

Логика–наукаабстрактная,анеобъективная,таккак законы логики – это законы мышления, а не бытия. Неслучайно у Гегеля третья часть «Науки логики» названа «Наука о понятии, или Субъективная логика».

Общее всегда абстрактно, но всегда субъективно, т. е. условно. Таким образом, претензия на объективную реальность логических законов есть не что иное, как претензия интеллектуальной абстракции на объективно существующий абсолют. При этом в большинстве случаев предполагается преимущество общего перед частным.

58

Все общие законы распространяются и на единичные объекты, но законы, свойственные лишь последним, рассматриваются как частные закономерности, растворяющиеся в общем.

Именно в этом причина большинства затруднений исследований проблемы свободы: на каком бы уровне бытия она не рассматривалась, она есть принадлежность единичного–объектаилисубъекта(приэтомсоциальную группу,класс,племя,этнос,нациютожеможнопонимать как единство, общность, коллективную личность).

Иными словами, задача вступает в противоречие с методом исследования.

Поэтому в философской литературе свобода обычно рассматривается не столько как самостоятельная категория, сколько в рамках единой системы: необходимость (закономерность) – случайность (произвол) При таком подходе применительно к неодушевленным объектам и животным свобода воспринимается либо как случайность, т. е. частное временное отклонение, либо как показатель того, что система еще не сформировалась и находитсявпроцессестановления.Еслижеречьочеловеке,то его свобода мыслится либо как неправильное представление, ложное мнение, возникшее вследствие незнания истинных законов; либо как их сознательное нарушение; либо,наконец,сознательноеследованиезакономерности, основанное на ее понимании и приятии.

В итоге свобода часто определялась мыслителями через необходимость, как отсутствие последней. Так, А. Шопенгауэр считал, что «понятие “свобода” при ближайшем рассмотрении отрицательно. Мы мыслим под ним лишь отсутствие всяких преград и помех; эти последние, напротив, выражая силу, должны представлять собою нечто положительное. Соответственно возмож-

59

ным свойством помех понятие это имеет три весьма раз- личныхподвида–свободафизическая,интеллектуальная

иморальная»33. Очевидно, что определения Шопенгауэра, данные им трем типам свободы, фактически являются определениями типов соответствующих «помех» – т. е. необходимости.

Один из современных авторов эту связь между свободой и необходимостью обозначил такой метафорой: человека­ можно уподобить собаке, привязанной к телеге. Если собака­ умна, она спокойно бежит за телегой

идовольствуется этим. Если же собака упирается и скулит, телега все равно ее тащит. Собственно, это парафраз известного афоризма Сенеки: Ducjunt fata volentem, nolentem trahunt («Согласного­ судьба ведет, несогласного тащит»). Различиежемеждуболеесвободнымчеловеком

ичеловеком менее свободным определяется степенью осознания тем и другим этой необходимости.

Проблемасвободызачастуюразрешаласьтольковкатегориях необходимости и случайности. Например, один из наиболее глубоких исследователей теории свободы Михаил Бакунин писал: «Я вообще не придаю случайности в истории никакой реальной силы: история представляет собой свободное, но вместе с тем необходимое развитие свободного духа»34.

Мы тоже убеждены в существовании общих закономерностей в истории Вселенной и человеческого общества, иными словами, считаем метод историзма базовым в системе общих методологических принципов, использованных нами в настоящем исследовании, хотя,

в отличие от Бакунина, рассматриваем историческую

33 Шопенгауэр А. О свободе воли // Афоризмы и истины. М.: Харьков, 2000. С. 196.

34 Бакунин М. А. Реакция в Германии // Анархия и порядок. М.: Экс-

мо-пресс, 2000. С. 106–107.

60