Коммуникативная рациональность. Эпистемологический подход

ажесты видимы. Они выступают индикаторами его внутренней жизни. Но это лишь возможность, вероятность схватить субъективные смыслы другого. Наблюдатель лишен возможности проверить свои наблюдения, не меняя позиции наблюдателя на роль участника. Если в ситуации лицом-к-лицу содержание сознаний обоих партнеров взаимно идентифицируется, то в прямом наблюдении поведение наблюдаемой персоны не ориентировано на наблюдателя, но совершенно независимо от него. Участник отношений лицом-к- лицу знает с определенной долей вероятности или достоверности, что поведение его партнера ориентировано на его собственное, и даже осведомлен о модификациях внимания партнера. Он может сравнивать их со своими собственными. Наблюдателю недостает доступа к модификациям внимания другой персоны. Он не в состоянии ни влиять на поведение наблюдаемого, ни испытывать на себе его влияние. Поэтому он не может судить о том, достиг ли другой, и в какой мере, успеха в выполнении своих планов. В крайних случаях, наблюдаемых в экспрессивных проявлениях, он может даже усомниться в том, наблюдает ли он деятельность как таковую, а не бесцельные движения. Поэтому наблюдатель будет удовлетворен следующими непрямыми подходами:

–во-первых, он может отыскать в своей памяти сходные собственные действия, на основе которых и нарисовать аналогичную картину субъективной мотивации. Таким образом, наблюдатель интерпретирует деятельность другого, ставя себя на его место в своем воображении;

–во-вторых, когда недостает собственного опыта сходных действий, он может обратиться к своему знанию привычного поведения наблюдаемой персоны и вывести из него предполагаемую мотивацию. Например, если бы представитель иной культуры вошел в лекционную аудиторию, зал суда или церковь, все три помещения, вероятно, показались бы ему схожими. Но если ему сказать, что один из действующих лиц – профессор, другой – судья,

атретий – священник, он, возможно, окажется в состоянии интерпретировать их действия и приписывать им мотивы;

–наконец, в-третьих, может быть и так, что наблюдателю недостает существенной информации о наблюдаемой персоне. Все, чтоемуостается,–этовывестиеемотивы-дляизсобственнойфан- тазии, в процессе наблюдения непрерывно вопрошая себя, этим ли

151

гипотетическим мотивам в действительности следует изучаемое им действие. Наблюдая за действием, он должен интерпретировать его эффекты с точки зрения предполагаемых мотивов и постоянно задавать себе вопрос, тот ли эффект был им предусмотрен.

Очевидно, что описанные выше типы мотивационного понимания не равнозначны. Третий способ наиболее абстрактен и способен дать лишь вероятностное знание.

Прямое наблюдение социальных отношений является более сложным, чем наблюдение индивидуального поведения. Однако оно не отличается от последнего в принципе. И в этом случае наблюдатель должен обратиться к собственному опыту социальных коммуникаций, опыту вовлеченных в него партнеров и анализу конкретного социального отношения. При этом интерпретативная схема наблюдателя не может быть идентифицирована со схемами отдельных партнеров такого отношения по той причине, что их и его модификации внимания различаются кардинальным образом. Наблюдатель знает обе, тогда как каждый участник знает только свою. С другой стороны, наблюдатель находится в худшем положении, чем участники, поскольку, не будучи уверен в мотивах-для одного из них, он едва ли сможет идентифицировать их с мотивами-потому-что другого. Наблюдатель не участвует в сложном зеркальном отражении, в котором мотивы–для действующего становятся понятными партнеру как его собственные мотивы-потому-что и наоборот. Эта когнитивная особенностьконституируеттакназываемую«незаинтересованность» или отстраненность наблюдателя. Его система релевантностей отлична от той, что присуща взаимодействующим сторонам, но именно поэтому она позволяет увидеть то, чего не замечают партнеры. При всех обстоятельствах это лишь манифестируемые фрагменты действия обоих партнеров, которые доступны его наблюдению. Чтобы их понять, наблюдатель должен обратиться к типично сходным образцам взаимодействия (социальным паттернам) в типично сходных ситуациях и сконструировать предположительные мотивы действующих лиц в пределах тех действий, которые доступны его наблюдению8. Конструкты наблюдателя, следовательно, отличны от тех, что используют участники взаимодействия, поскольку как цели наблюдателя и действующих лиц, так и их системы релевантностей различны. Подобная незаинтересованость или отстраненность наблюдателя и позволяет ему схватывать объективные смыслы чужих действий.

152

Коммуникативная рациональность предполагает использование знаков и знаковых систем. Знак, используемый в коммуникации, адресован индивиду или анонимному интерпретатору. Коммуникация будет успешной, если коммуникативный знак предварительнопроинтерпретировантем,ктоегоиспользует,втерминах ожидаемой интерпретации адресата. Феноменологически это озна-

чает, что тот, кто продуцирует знак, должен предвосхитить апперцептивную, аппрезентативную и референциальную схемы, под которые его подведет интерпретатор. Иными словами, использу-

ющий знаки в коммуникативных целях должен осуществить «репетицию» их ожидаемой интерпретации. Успешность коммуникации предполагает, что интерпретативная схема, используемая продуцирующим коммуникативный знак, схема, которую, как ожидается, использует интерпретатор, существенно совпадают. Таким образом, соответствие знакового контекста интерпретативных схем определяет условие и границы возможной коммуникации, т.е. способности партнеров адекватно понимать друг друга. Это важнейший методологический императив коммуникативной рациональности.

Полное соответствие интерпретативных схем, строго говоря, не достижимо. Ибо каждая из них с необходимостью детерминирована биографической ситуацией коммуникативного партнера и присущей ему системой типизаций и релевантностей. Это означает невозможность абсолютного взаимопонимания. Но коммуникация может быть и действительно является весьма успешной, когда коммуникативные партнеры используют высокоформализованные и стандартизированные языки, например техническую терминологию. Практическое следствие подобных рассуждений состоит в том, что успешная коммуникация возможна лишь между персонами и социальными группами, разделяющими существенно сходную систему типизаций и релевантностей. Чем они более различны, тем более затруднена коммуникация.

От коммуникативных партнеров тем более вероятно ожидать адекватного ответа, чем более стандартизованы их схемы интерпретации. Подобное имеет место, когда схема интерпретации возникает на основе закона, традиций и систем порядков всех типов – того, что М.Вебер называл рациональными интерпретативными схемами. Поэтому методологический императив коммуникативной рациональности состоит в том, что чем более анонимны ком-

153

муникативные партнеры, тем более «объективно» им следует использовать знаки, по возможности придерживаясь их «прямого», словарного значения. Таким образом, полагая пределы коммуникативной рациональности, социальная феноменология ограничивается анализом условий возможности социальных коммуникаций.

4. Коммуникативная рациональность в теории ответственного действия Ю.Хабермаса

Идея коммуникативной рациональности Ю.Хабермаса является философским ответом на жесткость социальных технологий классической модернизации. Патриарх немецкой социальной философии противопоставляет «жесткую» рациональность целерационального действия и «мягкую» коммуникативную рациональность жизненных миров. Именно в «мягкой», коммуникативной рациональности он усматривает когнитивные основания «нового гуманизма».

Развитая им теория коммуникативного действия9 теоретически синтезирует немецкую социально-философскую традицию системного анализа социальных систем с англосаксонской традицией анализа естественного языка, т.е. системно-структурный и «понимающий» подходы.

Автор «Теории коммуникативного действия» убежден в высокой значимости языковой прагматики для теоретической репрезентации социальных коммуникаций. Интерсубъективная значимость социального знания, убежден он, не может быть выведена из индивидуального «долингвистического» (картезианского) сознания. Она настоятельно требует тематизации языка как социального измерения разума. Но для освоения парадигмы «лингвистического поворота», убежден Ю.Хабермас, необходимо преодолеть абсолютизацию репрезентативной функции языка, неявно отсылающей к жесткой традиционной схеме субъект-объектного отношения. Для коммуникативной рациональности, убежден он, парадигмальным является не отношение единичного субъекта к объекту, а интерсубъективное отношение, в которое вступают способные к речи и действию субъекты, если они приходят в отношении чего-либо к согласию между собой10.

154

В рамках коммуникативной рациональности Ю.Хабермаса язык выполняет важнейшую социально-конструирующую роль, выступая инструментом достижения коммуникативного консенсуса. Критически анализируя теорию социального действия М.Вебера, Ю.Хабермас полагает, что в самом понятии действия должен быть четче артикулирован социальный момент. У Вебера, напомним, действие является социальным лишь в том случае, если ориентировано на другого и предполагает его коммуникативный отклик. Определяя социальное действие как интерсубъективное согласование целенаправленных действий различными участниками взаимодействия, автор «Теории коммуникативного действия» акцентирует внимание не на инструментальных, а на коммуникативных характеристиках социального действия, при котором согласование и координация действующих осуществляется посредством языка. Совокупность чистых типов коммуникативного действия (разговор, нормативное и драматургическое действия) позволяет достичь всестороннего рассмотрения процесса общественной рационализации, а не только в аспекте институционализации целерационального действия.

Артикуляция Ю.Хабермасом социально-конструирующей функции языка играет ключевую роль в решении главной для системного подхода проблемы социального порядка. Именно через речь достигается необходимое общественное согласие, лежащее в основе социального порядка. В свою очередь, само общественное согласие опирается на «силу лучшего аргумента»11. Открывающееся в разговоре социальное пространство совместно осваиваемого жизненного мира (Lebenswelt), убежден Ю.Хабермас, дает ключ к коммуникативно-теоретическому пониманию общества как устойчивой социальной системы. Заметим, что восходящее к Гуссерлю и активно используемое в социальной феноменологиипонятиежизненногомираврамкахкоммуникативной рациональности Хабермаса претерпевает дальнейшую эволюцию. Жизненный мир – базисная референтная система самоописания в социальном мире. В рамках коммуникативной прагматики он предстаеткакнеисчерпаемыйисточникисторическисложившихся и социально оправданных схем интерпретации – «передающийся через культуру и организованный с помощью языка запас образцов истолкования». Это локус речевых практик – трансцендентальное

155

Ю.С. Моркина

Частные системы рациональности и философская коммуникация*

1. Введение

В.Н.Порус определяет рациональность как одну из фундаментальных философских проблем. Он же показывает, что существует много определений рациональности1.

Чаще всего рациональность определяется как разумность. Но тогда встает вопрос об определении разумности.

Вопрос о рациональности науки является частью более общего вопроса – о рациональности культуры. В.С.Стёпин отмечает, что образ познавательной деятельности, представление об обязательных процедурах, которые обеспечивают постижение истины, всегда имеет социокультурную размерность, испытывает влияние мировоззренческих структур, лежащих в фундаменте культуры каждой конкретной эпохи. Идеалы и нормы науки зависят от культуры эпохи, от доминирующих в ней мировоззренческих установок и ценностей2.

Абсолютизм стремится определить научную рациональность как таковую, как некое универсальное свойство научной деятельности и ее результатов, используя для этого методы нормативной эпистемологии3.

Релятивизм отбрасывает требование универсальности и абсолютности, обращается к реалиям науки и ее истории, отказывается от априорных определений рациональности. Его методологическая концепция ориентируется на дескрипции успешных и целесообразных действий4.

*Работа подготовлена в рамках гранта РФФИ № 09-06-00023а.

157

Думаю, не будет нарушением философской традиции, если мы дадим определение рациональности, может быть, и несовершенное, но релевантное для нашего дальнейшего исследования. Итак, рациональность мы будем определять как способность разумно упорядочивать факты мира. Разумность при этом будет означать рефлексируемость критериев и явность посылок, на основе которых факты упорядочиваются. Всмотревшись в это определение, можно понять, что «чистой рациональности» не наблюдается в эмпирическом мире людей и их рассуждений, поскольку любое человеческое рассуждение содержит кроме всего основания «taken for granted», нерефлексируемые, определяемые общей культурой, к которой принадлежит рассуждающий, жизненным миром (миром дорефлексивных очевидностей сознания5), заданным этой культурой.

В нашей статье речь пойдет о нескольких частных системах рациональности, принадлежащих конкретным философам, а также об их взаимодействии в процессе философской коммуникации.

Систему рациональности мы определим как систему представлений, включающую в себя сеть, образованную основными рефлексируемыми посылками, понятиями и их и взаимоотношениями, накладываемую философом на реальность и обеспечивающую ее упорядочивание в ходе философского исследования.

Иррациональное с этой точки зрения представляет собой то, что остается неупорядоченным при применении частной системы рациональности, неохваченным ею. С этой точки зрения «абсолютного иррационального» также эмпирически не существует, поскольку разум может браться за упорядочивание на основании рефлексируемых посылок самых разных фактов. «Ошибочность» такого упорядочивания не делает его не рациональным. С этой точки зрения мы не отождествляем рациональность с истиной.

Мы также беремся утверждать (и продемонстрируем это на наших примерах), что в основе любой системы рациональности лежит определенное ценностное предпочтение – не ир-рациональный, но вне-рациональный фактор. Ценности Н.М.Смирнова определяет как социальные значения, осознанные и субъективно переживаемые. «Феноменологически ценность выступает как осознание и эмоционально-чувственное переживание объективных социальных значений»6.

158

Философскую коммуникацию мы будем рассматривать как взаимодействие систем рациональности, формируемых и защищаемых участниками философской коммуникации. Философская коммуникация также отличается одним важным свойством – участники этой коммуникации не обязательно знакомы друг с другом лично, не обязательно даже живут в одном времени, но они знакомы с трудами друг друга и соглашаются или полемизируют с их положениями. Философская коммуникация в этом смысле может быть и односторонней.

Мы рассмотрим философскую коммуникацию, в которой принимают участие четыре системы рациональности, при этом первые две, имеющие место в философии науки (Т.Куна и К.Поппера), рассматриваются нами в качестве прояснения предпосылок третьей системы рациональности, построенной Д.Блуром и соперничающей в рамках социальной эпистемологии с системой, автором которой является Э.Голдман.

2. Первое столкновение систем рациональности: Кун против Поппера

Автор, о котором речь пойдет немного дальше, Дэвид Блур, наряду с Б.Барнсом – представитель Эдинбургской школы, в своей первой книге выдвигает натуралистическую программу социологии познания, которую называет «сильной программой». Как социолог Блур проводит расширение понятия знания по сравнению с принятым в традиционной эпистемологии, которая ограничивалась рассмотрением последних по времени достижений научного знания, оцененных как истинные.

Блур спорит с мыслителями, представляющими «просвещенческую», как он ее называет, точку зрения (прежде всего, поддерживает Т.Куна против К.Поппера).

Первым примером столкновения различных систем рациональности в философской коммуникации может послужить спор К.Поппера и Т.Куна, сильно повлиявший на позднейший философский дискурс, в том числе на систему рациональности, сконструированную Д.Блуром.

159

Противостояние позиций, которым Блур дает имена «просвещенческой» и «романтической» идеологий описано им в книге «Знание и социальная образность»7. И хотя противостоящие идеологии во многом являются идеальными моделями, сконструированными им самим, Блур придает им статус общих схем, нашедших отражение во взглядах многих реальных мыслителей и деятелей.

Так, Д.Блур подчеркивает совпадение философских представлений о научном познании К.Поппера с просвещенческим идеалом и Т.Куна – с романтическим.

Стиль и тон философии Поппера, считает Блур, обусловлен его ключевой метафорой – картиной дарвиновской борьбы. Чтобы ускорить борьбу за выживание и элиминацию слабых теорий, Поппер предписывает ученым идти на интеллектуальный риск. Различные источники авторитета критикуются им, идеальная наука, по Попперу, не подчинена ни авторитету разума, ни авторитету опыта, поскольку ни тот, ни другой недостаточно надежны, чтобы служить отправной точкой для продвижения к истине8. Ничье знание не имеет в данном мировоззрении привилегии перед проверкой. Концепция Поппера подразумевает, что прогресс науки необходимо обеспечить, и для этого нужно приложить соответствующие усилия, критикуя существующие научные теории.

Концепция Куна не насаждает отрицания научных авторитетов и, напротив, выделяет полезную функцию догмы в науке. Процесс научного образования, по Куну, характеризуется авторитарностью. Студенты и ученые работают (в периоды «нормальной науки») с уже существующей парадигмой и подчинены ее авторитету. Подход Куна не подразумевает, что все знание о науке может быть эксплицитным и ясным. Наука – набор социальных практик, а вовсе не деятельность с эксплицитной методологией. Наука – образец поведения, и ее обоснование не покоится ни на каких вербальных заявлениях или универсальных стандартах. Парадигма функционирует как метафизическая система, детерминирующая основоположения научных теорий, их онтологию, экспериментальные факты9. Смена парадигмы сопровождается сменой языка и значений. Отсюда куновская несоизмеримость парадигм.

Индивидуализм и атомизм Поппера, согласно Блуру, проявляется в рассмотрении науки как набора изолированных теорий, индивидуальных догадок. Логическая и методологическая харак-

160