История русской юриспруденции. X–XVII века. Учебное пособие

совѣтническiе, многождо же и частократъ с воинствомъ ополчахся противъ враговъ креста Христова»1). Обособлению «приказного» языка от церковно-славянского способствовало и господствовавшее в русском образованном обществе убеждение о неприемлемости использования церковно-славянского языка для написания деловых документов. Выражая данное убеждение, Киевский митрополит Петр Могила (1596–1647) в своем литературно-полемическом трактате «Лифос», написанном для защиты православия от нападок ла- тино-униатов и опубликованном на польском языке в Киеве в 1644 году, заявлял о том, что неправильно и непристойно было бы, если бы кто-нибудь в Сенате или Посольской избе говорил по-гречески или по-церковнославянски2.

Тексты судебников 1497 и 1550 годов были изложены московским «приказным» языком. На его основе и сформировался новый понятийный и терминологический аппарат русской юриспруденции эпохи Московского государства. Его основу составили понятия и термины правовых памятников предшествовавших эпох, среди которых особое значение имела Русская Правда. Как известно, текст этого правового сборника был написан русским письменным языком, созданным на базе бытового русского языка, на котором говорили в городах Древней Руси. Указанный язык отличался от церковнославянского­ языка, на котором были изложены воспринятые древнерусским духовенством византийские юридические тексты.

В исследованиях филологов по истории русского литературного языка, в которых затрагиваются проблемы формирования древнерусской юридической терминологии, часто выражается мнение о том, что диглоссия — одновременное существование в обществе двух письменных языков —— приводила к тому, что понятийный и терминологический аппарат древнерусской юриспруденции формировался по двум руслам: одно из них представляли собой тексты, написанные на русском языке, другое — церковно-славянские тексты. В результате возникло два параллельных один другому ряда юридических терминов. Так, В. М. Живов отмечает в своей работе, посвя-

1«Новый Маргарит» кн. Курбского // Архангельский А. С. Борьба с католичеством и западно-русская литература конца XVI – перв. пол. XVII в. Приложения // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. 1888. Кн. 1. С. 13.

2ΛΙΦΟΣ abo KAMIEN Z PROCY PRAVDY CERKWIE SWIETEY PRAWOSŁAWNEY RVSKIEY // Архив Юго-Западной России, издаваемый комиссией для разбора древних актов, состоящей при Киевском, Подольском и Волынском военном ге- нерал-губернаторе. Киев, 1893. Ч. 1. Том 9. С. 375–376.

щенной древнерусской юридической терминологии, что «в этой области церковнославянские и русские лексемы последовательно противопоставлены, образуя целый набор коррелянтных пар — русские термины не встречаются в церковнославянских юридических текстах, церковнославянские термины не характерны для древнейших русских юридических памятников»1. Подобной точки зрения придерживается и филолог Б. А. Успенский. Соглашаясь с Живовым, он пишет: «Действительно, русские термины, вообще говоря, могут употребляться в церковнославянских текстах, но они, как правило, не наблюдаются в корпусе церковнославянских юридических памятников, переведенных с греческого. Равным образом церковнославянские термины могут встретиться в русских текстах, но они нехарактерны — особенно на начальном этапе — для русских юридических кодексов. Это ограничение относится не к языку, а к определенной разновидности текстов»2.

Задолго до В. М. Живова и Б. А. Успенского приведенную мысль высказал Б. О. Унбегаун — русский лингвист, проживавший в эмиграции3. В качестве примера раздвоения древнерусской юридической терминологии им приводились, в частности, термины «правда» и «закон». При этом Унбегаун констатировал, что в юридических текстах, написанных на русском языке, для обозначения понятия права или совокупности правовых норм использовался первый из них, в текстах на церковно-славянском языке — второй4. Проявлением такого же раздвоения в древнерусской юридической терминологии Унбегаун считал использование в текстах, написанных на русском языке, слова «обида», а в церковно-славянских произведениях — термина «проказа»5.

Факт существования в рамках древнерусской правовой культуры двух систем юридической терминологии является очевидным. Однако вряд ли правильно делать отсюда вывод о том, что «церковнос-

1Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1: Киевская и Московская Русь. М., 2002.

С.657.

2Успенский Б. А. История русского литературного языка (XI–XVII вв.). М., 2002.

С.106.

3См.: Unbegan B. Russe et slavon dans la terminologie juridique // Revue des etudes slaves. 1957. V. 34. P. 129–135; Unbegan B.O. Selected Papers on Russian and Slavonic Philology. Oxford, 1969. P. 176–184.

4Unbegan B.O. Selected Papers on Russian and Slavonic Philology. P. 180.

5См.: Unbegan B. «Le crime» et «le criminal» dans la terminologie juridique russe // Revue des etudes slaves. 1959. V. 36. P. 47–58.

лавянские и русские лексемы последовательно противопоставлены, образуя целый набор коррелянтных пар», и что «русские термины не встречаются в церковнославянских юридических текстах», а «церковнославянские термины не характерны для древнейших русских юридических памятников». О противопоставлении церковнославянских терминов и терминов русского языка вполне можно было бы говорить, если бы данные термины образовывали «коррелянтные пары», то есть обозначали одно и то же юридическое понятие. Но в действительности этого не было и не могло быть.

Терминология церковно-славянского языка создавалась главным образом для обозначения понятий, выражающих различные аспекты религиозно-нравственной жизни человека и общества. Немецкий путешественник и лингвист Генрих Вильгельм Лудольф, пребывавший в России в 1692–1694 годах, опубликовал в 1696 году в Англии «Русскую грамматику». Он отмечал в этой книге, что «названия большинства обычных вещей, употребляемых в повседневной жизни, не встречаются в тех книгах, по каким научаются славянскому языку»1. Содержание произведений церковно-славянской литературы показывает, что для восполнения подобных пробелов применялись, как правило, обиходные слова народного русского языка. Что же касается юридической терминологии текстов, изложенных на русском языке, — таких как, например, текст Русской Правды, — то в них большинство терминов, приспособленных для обозначения юридических понятий, возникли именно в рамках языка, на котором разговаривало в повседневной своей жизни население Древней Руси. Если же в народном русском языке отсутствовали подходящие для выражения каких-либо юридических понятий слова, то в этих случаях использовались отдельные термины церковно-славянских текстов.

Различия в происхождении и в предназначении между использовавшимися для выражения юридических понятий терминами церковно-славянского языка, с одной стороны, и терминами русского языка – с другой, неизбежно влекли за собой существенные расхождения и в их значениях.

Характер этих расхождений хорошо виден на примере двух вышеуказанных пар терминов, а именно: слов «правда» и «закон», «обида» и «проказа».

1Лудольф Г. В. Русская грамматика / Перевод, вступительная статья и примечания Б. А. Ларина. Л., 1937. С. 114.

Тексты письменных памятников Древней Руси и Московского государства показывают, что термин «правда» используется в них для обозначения совокупности правовых норм, договора, присяги, обещания, честности, справедливости, истины1. Термин же «закон» употребляется в значениях совокупности правовых норм, религиозного завета, религиозной веры и ее правил2. Как видим, значения терминов «правда» и «закон» сходятся только в одном пункте, а именно: тогда, когда эти термины применяются в смысле совокупности правовых норм. Однако данное сходство лишь внешнее.

Рассмотрение конкретных случаев применения названных терминов в указанном смысле позволяет сделать вывод о том, что словом «правда» обозначались на Руси правовые нормы, установленные великокняжеской властью. Согласно Новгородской первой летописи младшего извода, «правда» — это то, что великий князь Ярослав дал новгородцам3, или то, что приняли Изяслав, Всеволод, Святослав и другие князья4.

Термин «закон», употребленный в смысле совокупности правовых норм, впервые встречается на Руси в тексте русско-византийско- го договора 911 года, который приводится в Ипатьевской летописи. В заключительной части этого договора говорится о том, что представители князя Олега клянутся перед византийским царем «по закону и по покону» своего народа5. Очевидно, что под термином «закон русский» здесь подразумеваются правовые нормы, сложившиеся

1См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1902. Том 2. Стлб. 1355–1359.

2См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1893. Том 1. Стлб. 921–923.

3«…А Ярославъ идее къ Кыеву, сѣде на столѣ отца своего Володимира; и абие нача вои свои дѣлитѣ, старостамъ по 10 гривенъ, а смердомъ по гривнѣ, а новгородцомъ по 10 гривенъ всѣм, и отпусти ихъ всѣх домовъ, и давъ имъ правду, и уставъ списавъ…» (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.–Л., 1950. С. 175).

4«Правда уставлена Рускои земли, егда ся совокупилъ Изяславъ, Всеволод, Свято­ славъ…» (там же. С. 177).

5«Мы же кляхомся къ царю вашему, иже от Бога суще, яко Божие здание, по закону и по покону языка нашего, не переступити нам ни иному от страны нашея от оуставленых главъ мира и любве» (ПСРЛ. Том 2: Ипатьевская летопись. СПб., 1908. Стлб. 28). В Лаврентьевской летописи записан несколько иной вариант этой фразы: ««Мы же кляхомся ко царю вашему, иже от Бога соуща, яко Бжьа здание, по закону и по закону языка нашего, не престоупити нам ни и ому от страны нашея от оуставленых главъ мира и любви» (ПСРЛ. Том 1: Лаврентьевская летопись. Вып. 1: Повесть Временных лет. Л., 1926. Стлб. 37).

внародном быту и являющиеся частью народной традиции, то есть нормы действовавшего в русском обществе устного обычного права.

Сопоставление между собой терминов «обида» и «проказа» также показывает значительную степень различия их значений.

«Обидой» в древнерусских текстах называется оскорбление, а также действия, причинившие смерть или материальный ущерб. Иногда данным термином обозначается вражда или ущерб, причиненный войной1.

Вотличие от термина «обида», слово «проказа» применяется

впамятниках древнерусской письменности, для обозначения не совершенного преступного действия или его последствия, а замышляемого в голове злодеяния2. Любопытно, что церковно-славянский термин «проказа» встречается так же, как и термин «закон», в текстах русско-греческих договоров 911 и 944 годов, написанных, по признанию филологов, на таком же языке, на котором изложены различные варианты текста Русской Правды3. Данный факт показывает, что две системы юридической терминологии — церковнославянская и терминология делового русского языка — с самого начала существовали не в обособленности одна от другой, а в тесном взаимодействии. Церковно-славянские термины стали утверждаться

всфере русского делового языка уже в Х веке. Постепенное их проникновение в систему светской юридической терминологии продолжалось на протяжении всей эпохи Древней Руси.

Однако по-настоящему широким применение церковно-славян­ ских терминов для выражения юридических понятий в текстах, написанных на русском деловом языке, стало только в эпоху Московского государства. Эволюция социально-экономических отношений, создание Русского централизованного государства, усиление роли центральной государственной власти в области правосудия, развитие системы письменного делопроизводства — все это требовало обновления и расширения системы светской юридической терминологии. Использование церковно-славянских терминов оказывалось в этих условиях наиболее эффективным способом решения

1См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Том 2. Стлб. 502–504.

2См.: там же. Стлб. 1534.

3По словам Б. А. Ларина, указанные договоры «надо рассматривать как документы, отражающие состояние русского языка в X веке, конечно, не в его полном объеме, а в одном только типе языка юридического, дипломатического, правового, или, как шире стали его называть, языка делового» (Ларин Б. А. Лекции по истории русского литературного языка (Х – середина XVIII в.). М., 1975. С. 44).

данной задачи. Во-первых, за прошедшие столетия в русский деловой язык перешло много церковно-славянских слов — так что накопился большой опыт применения терминов одной языковой системы в рамках другой. Во-вторых, церковно-славянские термины, как правило, не имели синонимов в русском деловом языке и поэтому при своем внедрении в его лексику не испытывали никакой конкуренции. В-третьих, указанные термины, как правило, не были новыми для людей, составлявших светские юридические сборники и применявших на практике их нормы. В-четвертых, термины церковно-славянского языка несли в себе определенное религиозное содержание, а потому более эффективно могли воздействовать на сознание людей. В-пятых, по сравнению с русским деловым языком церковно-славянский язык имел в своем составе значительно большее количество абстрактных, а значит, и более пригодных для выражения юридических понятий терминов.

Таким образом, слова церковно-славянского языка, внедренные в аппарат светской юридической терминологии, не только количественно расширяли объем данного аппарата, но и придавали ему качественно иные свойства. В ряде случаев они заменяли собой прежде употреблявшиеся для обозначения юридических понятий исконно русские слова.

Так, произошло, например, с термином «видок», обозначавшим очевидца преступления. Данный термин использовался в Русской Правде (в ст. 2 Краткой редакции текста по Академическому списку1 и ст. 29 Пространной редакции2). Наряду с ним здесь употреблялся и термин «послух». Он присутствовал в статье 30 Краткой редакции Русской Правды («Аще же приидеть кровав мужь любо синь, то не искати ему послуха»3), но эта статья, скорее всего, являлась более поздней вставкой.

О «послухе» говорилось в целом ряде статей Псковской судной грамоты4. Вместе с тем в статье 56 данного правового сборника упо-

1«Или будеть кровав или синь надъражен, то не искати ему видока человеку тому…» (Российское законодательство Х–ХХ веков. Том 1: Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 47).

2«Аже придеть кровав муж на двор или синь, то видока ему не искати, но платити ему продажю…» (там же. С. 65).

3Там же. С. 48.

4См., например: ст. 22 («А на которого послуха истец послется, и послух не станет, или став на суде не договорит в ты ж речи, или переговорит, ино тот послух не в послух, а тот не доискался»), а также ст. 20, 21, 23, 24 (Российское законодательство Х–ХХ веков. Том 1. С. 333).

минались «свидетели»1. Данный термин нашел свое применение

ив судебниках. Статья 47 Судебника 1497 года гласила: «А кто купит на чюжей земли что, а поймаются у него, и толко у него свидетелей два или три люди добрые скажут по праву, что перед ними купил в торгу, ино тот прав, у кого поималися, и целования ему нет; а не будет у него свидетелей, ино ему правда дати»2. О «свидетелях» шла речь и в статье 95 Судебника 1550 года: «А в служебном походе, кто у кого купил лошадь, и кто у него за ту лошадь поимается, и тот, хто купил, поставит свидетелей человек пять или шесть на того, у кого купил, а запрется тот, у кого он купил, ино им суд»3. Употреб­ ляя термин «свидетели», судебники не отказывались от применения термина «послух». О послухе говорилось, в частности, в статье 48 Судебника 1497 года, которая следовала за статьей, посвященной свидетелям. Статья 67 названного правового памятника, предписывающая, чтобы послухам, «не видев, не послушествовати», проливает свет на смысл, вкладывавшийся в термин «послух». Под ним явно подразумевался очевидец правонарушения.

Термин «свѣдѣтель» являлся по своему происхождению термином церковно-славянского языка. Приведенные примеры показывают, что, во-первых, в аппарат светской юридической терминологии он вводился постепенно, а во-вторых, будучи введенным в него, получил в его рамках значение, которого не имело ни одно слово русского делового языка. Термином «свидетель», как явствует из содержания статьи 47 Судебника 1497 года и статьи 95 Судебника 1550 года, стало обозначаться лицо, призванное удостоверить сделку купли-продажи. Такое же значение придавала свидетелям Псковская судная грамота. Сам факт появления фигуры «свидетеля» на страницах названных правовых памятников служит явным свидетельством произошедшего в их времена усложнения юридического быта русского общества. Вместе с тем — это самый яркий, пожалуй, пример благотворного влияния церковно-славянской терминологии на развитие в России светской системы юридических понятий

итерминов.

Помимо этого можно привести множество других примеров внедрения церковно-славянской лексики в состав делового русского

1«…А не будет у коего свидетелей, ино ему правда дати, а то(т) не доискался» (там же. С. 337).

2Российское законодательство Х–ХХ веков. Т. 2: Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М., 1985. С. 60.

3Там же. С. 119.

языка. Так, в Русской Правде понятие движимого и недвижимого имущества обозначалось термином «дом». «Аже кто умирая разделить дом свои детем…»1, — говорилось в статье 92 Русской Правды Пространной редакции. В некоторых правовых памятниках имущество могло обозначаться и как «живот». Указанным терминам народного русского языка соответствовали церковно-славянские термины «имение» или «стяжание». Утверждение данных терминов в документах, написанных на деловом русском языке, также происходило в эпоху Московского государства.

Развивавшаяся в указанную эпоху светская система юридических понятий и терминов расширялась и обогащалась не только за счет лексики церковно-славянского языка, но и благодаря многочисленным заимствованиям из словаря западнорусского языка. Одно из таких заимствований составлял термин «статъкъ». Данный термин встречается в статьях 8, 10, 11, 13, 39, 60 Судебника 1497 года, присутствует он и в Судебнике 1550 года (ст. 52, 92). Смысл термина «статъкъ» раскрывается в том контексте, в котором он употребляется. Так, в статье 10 Судебника 1497 года говорится: «А не будет у того татя статка, чем исцево заплатить, ино его бив кнутиемь, да исцу его выдать вь его гибели головою на продажю, а судье не имати ничего на нем»2. Статья 92 Судебника 1550 года гласит: «А которой человек умрет без духовной грамоты, а не будет у него сына, ин остаток весь и земли взятии дочери; а не будет у него дочери, ино взятии ближнему от его роду»3. Из этих примеров очевидно, что рассматриваемый термин обозначал имущество или наследство4.

Первое упоминание термина «статъкъ» в русских деловых документах датируется 1449 годом. В указанном году был заключен договор между Московским государством и Литвой. В тексте, изложенном на русском языке, содержалась следующая фраза: «А которые люди выведены отколе невольно, <…> ино ихъ отпустити добровольно зъ их статъки к ихъ местомъ»5. По словам венгерского специалиста по истории западнорусского языка А. Золтана, «Для великорусского делового языка середины XV в. слово статок является новым

1Российское законодательство Х–ХХ веков. Том 1. С. 70.

2Российское законодательство Х–ХХ веков. Том 2. С. 55.

3Там же. С. 119.

4См. о термине «статъкъ» также: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1903. Том 3. Стлб. 509.

5Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Подготовил к печати Л. В. Черепнин / Отв. ред. С. В. Бахрушин. М.–Л., 1950. С. 15.