Интенции политического дискурса. Теория и практика. Часть 1. Учебное пособие

возникновение речи привело к появлению человека как Homo Sapiens, а звуки человеческой речи возникли как антагонисты по отношению к сигналам животного мира (что опровергает звукоподражательную теории возникновения человеческого

суггестии» [Поршнев, http://lib.ru/HISTORY/PORSHNEW/paleopsy.txt]. Определяя суггестию как основную функцию речи (а также, можно сказать, как причину ее

(речи) появления – ведь речь возникла в результате необходимости именно воздействовать, а не сообщать), Поршнев вводит понятие контрсуггестии, сводя процесс речевого взаимодействия продуцента речи и ее реципиента к взаимодействию суггестии и контрсуггестии (впоследствии вводится также понятие контрконтрсуггестии). Сам процесс речевого взаимодействия при этом Поршнев описывает с помощью следующего примера: «Все в речевом общении сводится к а)

повелению и б) подчинению или возражению. Речевое обращение Петра к Павлу,

если и не является просто приказом, а сообщает информацию, все же является

повелением: принять информацию. Вопрос является повелением ответить и т. д.

Едва начав говорить, Петр императивно понуждает Павла. Мы в этом убеждаемся,

именно Павел внешне или внутренне "возражает". Разговор – это по большей части цепь взаимных возражений, не обязательно полных, чаще касающихся той или иной детали высказываний. На вопрос Павел может ответить молчанием или неправдой. Возражением является и задержка реакции, обдумывание слов Петра:

внутренне "переводя" их на другие знаки (а это есть механизм понимания), Павел на том или ином уровне не находит эквивалента и реагирует "непониманием";

в том числе он уже сам может задать вопрос. Психическое поле возражений

(контрсуггестии) огромно, кажется, они не могут распространиться только на строгие формально-математические высказывания» [Поршнев, http://lib.ru/HISTORY/PORSHNEW/paleopsy.txt].

Итак, человеческий язык (и речь как ситуативный вариант его актуализации)

возник в результате необходимости одного человека (продуцента речи)

воздействовать на другого человека (реципиента его сообщения). Слово при этом играло роль команды, ограничивающей реальность реципиента до пределов своего значения, блокируя первую сигнальную систему слушающего, на доли секунды отодвигая на второй план его собственные потребности до начала действия отрицания воздействия (контрсуггестии). При этом если исходить из предположения, что потребность в воздействии (в слове, речевом сигнале) возникла в результате намерения или желания потенциального продуцента изменить свою фактическую ситуацию в сторону более благоприятных условий для реализации первичных витальных потребностей за счет ограничения фактической ситуации потенциального реципиента, то можно предположить, что слово – это потребность потребностей или инстинктов. Ведь невозможность удовлетворения потребностей или инстинктов является первопричиной желания человека изменить свою фактическую ситуацию, а с появлением речи (опять же продиктованным необходимостью в наличии инструмента для подобных изменений) такое изменение становится возможным с помощью слова-команды, слова-внушения. И именно с тех пор, когда появился язык, в борьбе за изменение условий удовлетворения потребностей и инстинктов к более благоприятным, в борьбе за власть и положение на высшей ступени иерархической лестницы «победу стал одерживать не

22

сильнейший, а более красноречивый – оратор, умеющий увлечь аудиторию,

сладкоголосый искуситель, настойчиво убеждающий ребенок, который одерживает верх над физически превосходящим его родителем в поединке характеров» [Пинкер

2004: 10]. Подтверждение тому, что человеческий язык является продуктом инстинкта и результатом эволюционной адаптации можно найти в работе известного американского психолога и лингвиста Стивена Пинкера «Язык как инстинкт», хотя впервые идея об инстинктивной природе языка высказывалась еще Ч. Дарвином, который писал о том, что у «человека есть потребность говорить»

[цит. по Пинкер 2004: 13].

Из всего приведенного выше напрашивается один очень интересный вывод:

если основной функцией нашего языка является воздействие (и речь как процесс актуализации языка есть процесс воздействия), а сам язык, в свою очередь, является инстинктом, то вполне логичным было бы предположить, что воздействие – это наш инстинкт, такой же инстинкт, как инстинкт самосохранения, инстинкт продолжения рода и т.п.

Итак, предположим, что воздействие на окружающих с целью изменения своего положения в сторону улучшения условий для реализации основных потребностей есть не что иное, как инстинктивная программа. Программа,

необходимость в которой обусловливается эволюцией правил так называемой общебиологической (и племенной) морали в своды законов цивилизованных обществ, запрещающих прямое физическое воздействие друг на друга их членами.

Что же остается делать последним в такой ситуации? Конечно же, пытаться воздействовать друг на друга путем единственно «легального» оружия – речи.

Особенно важным и часто используемым инструментом речь становится в современных видах дискурса с заведомо манипулятивной направленностью – политическом, религиозном (одном из древнейших манипулятивных дискурсов),

рекламном и т. п., когда манипулятивному воздействию подвергаются не единичные реципиенты, а массовый реципиент.

Изложенные выше рассуждения заставляют нас задуматься о том, является ли сам вопрос об этичности процесса речевой манипуляции этичным с точки зрения

23

самой целесообразности поиска ответа для ученого и для ученого-лингвиста в частности. Во-первых, если предположить, что речь является инструментом для изменения фактической ситуации продуцента в сторону улучшения условий для удовлетворения витальных и иных потребностей (например, потребности добиться власти и продвинуться вверх по иерархической лестнице в определенном сообществе) и возникла именно как инструмент для удовлетворения данной потребности (о чем убедительно пишет Поршнев), то манипуляция как воздействие имеет древнюю инстинктивную природу, а задаваться вопросом об оценке инстинктов с точки зрения «плохо или хорошо» и «нравственно или безнравственно» вряд и целесообразно, так как инстинкт – неотъемлемая часть природы человека, принимаемая им, как говорится, «as it is», как данность. Во-

вторых, что касается именно речевой манипуляции в предвыборном агитационном дискурсе, оцениваемой с точки зрения последствий для массового реципиента, то,

как уже говорилось выше, данные последствия вполне могут оказаться благоприятными для манипулируемого: основная цель политика-манипулятора – получение и удержание власти, но распорядиться полученной властью добившийся ее с помощью манипуляции политик может вполне достойно с точки зрения удовлетворения нужд и чаяний массового реципиента. В-третьих, для ответа на вопрос о нравственной стороне речевой манипуляции (если такой вопрос все же будет поставлен) необходимо правильно определить ту составляющую речевого воздействия, которую можно считать собственно манипулированием, так как мнения ученых расходятся и на этот счет, а также уточнить основные характеристики манипулятивного воздействия именно в предвыборном агитационном дискурсе, так как речевое манипулирование массовым реципиентом,

как мы полагаем, имеет некоторые отличия от, например, речевого манипулирования в бытовом дискурсе при межличностном общении.

В настоящее время ученые-лингвисты в большинстве своем определяют речевое манипулирование как процесс, в основе которого лежит воздействие на эмоции, противопоставляя его процессу, направленному на изменения в сфере сознания и логики реципиента.

24

Например, О. Иссерс утверждает, что «если убеждение осуществляется преимущественно с опорой на сознание, разум реципиента, то внушение – с опорой на эмоции. Внушая определенную мысль, субъект речевого воздействия апеллирует,

прежде всего, к эмоциям объекта речевого воздействия, стремясь тем самым привести его в нужное для целей говорящего психологическое состояние» [Иссерс

1999: 38].

По параметру скрытости/ открытости воздействия разграничивает убеждение

(аргументацию) и манипуляцию В.И. Карасик [Карасик 1992: 157]. Однако,

например, И.А. Стернин разделяет понятия убеждение и доказывание, связывая со сферой логики только доказывание, при этом, по его мнению, в убеждении (в

отличие от доказывания) используется не только логика, но и обязательно эмоции: «Убеждаем мы примерно так: «Во-первых... во-вторых... Поверь, так оно и есть! Это действительно так! И другие так думают. Это я точно знаю. Ну почему ты мне не веришь? Поверь мне, это действительно так...» и т.д. Убеждая, мы стараемся фактически навязать свою точку зрения» [Стернин 2001: 65]. Исходя из данного объяснения, можно предположить, что с речевым манипулированием И.А. Стернин связывает именно процесс убеждения.

М.Я. Гловинская также разграничивает в воздействии процессы убеждения и доказывания. При этом утверждается, что аргументы убеждения, в отличие от аргументов доказывания могут быть обращены к разным сторонам человеческой личности: сознанию, эмоциям и воле реципиента воздействующего сообщения

[Гловинская 1993: 87].

Некоторые исследователи считают манипуляцию разновидностью аргументации, при этом сама аргументация делится на два вида: логическую аргументацию, нацеленную на «обоснование и расширение достоверного знания на основе принимаемой субъектом аргументации совокупности логико-

гносеологических процедур», и прагматическую – использующую все возможные средства для создания у реципиента мнения [Сергеев 1987: 12]. Таким образом, уже в самом убеждении выделяется два процесса – воздействие на логику реципиента и воздействие на неконтролируемые реакции (эмоции и др.), то есть манипуляция.

25

Подобные разграничения процессов воздействия кажутся нам оправданными,

но требующими некоторых уточнений, связанных с таким понятием, как мишень воздействия – уязвимое место реципиента, на которое направлено воздействие. Во-

первых, мы считаем возможным разграничить не два, а три процесса (или уровня)

воздействия: внушение, убеждение, доказывание по степени контролируемости/

неконтролируемости мишеней воздействия и возникающих реакций реципиента.

Внушение происходит при полном отсутствии критической оценки подаваемой информации, оказывающей влияние на течение нервно-психических процессов. К

процессам внушения можно отнести гипноз, суггестию или тактики нейролингвистического программирования. Доказывание можно определить как процесс воздействия на логическую сферу реципиента и полностью контролируемые реакции сознания, сопровождающийся критической оценкой подаваемой информации. Убеждение (как промежуточное звено между внушением и доказыванием) можно определить как процесс воздействия, нацеленный на неконтролируемые или плохо контролируемые реакции реципиента, относящиеся как к сфере сознания, так и к сфере явлений, подобным эмоциям, при возможной частичной критической оценке подаваемой информации. При этом можно отождествить речевое манипулирование именно с процессом убеждения,

понимаемым таким образом.

Что же касается определения речевой манипуляции именно в предвыборном агитационном дискурсе, то здесь уточняющим фактором становится объект манипуляции – массовый реципиент – набор мишеней манипуляции которого несколько отличается от мишеней, используемых при манипуляции в межличностном общении.

Подводя итог сказанному выше, отметим следующее:

1)учитывая возможный инстинктивный характер процесса речевого воздействия, можно считать некорректным его оценивание с точки зрения этики и нравственности;

2)учитывая относительную невозможность определения качества

исторических и иных последствий для массового реципиента в масштабах

26

конкретного государства при выборе власти, полученной путем манипулирования,

нет необходимости ставить вопрос об оценке нравственной стороны речевого манипулирования в предвыборном агитационном дискурсе;

3) речевую манипуляцию можно определить как убеждение путем воздействия особыми средствами языка на неконтролируемые и плохо контролируемые реакции массового реципиента при возможной частичной критической оценке информации.

Вопросы и задания

1. Какие два вида манипуляции человеком разграничивает К.Ф. Седов?

27

2.Какова этимология термина "манипуляция"? Перечислите различные определения данного понятия.

3.Какие группы признаков манипуляции, выделенные на основе анализа определений разных ученых, предлагает Е. Л. Доценко?

4.От чего, по вашему мнению, может зависеть оценка явления манипуляции с точки зрения этики и нравственности?

5.Что лежит в основе манипуляции с помощью второй сигнальной системы человека?

6.Какие функции выполняет человеческая речь? Какая из них может быть признана основной?

7.Каким образом объясняет феномен речевого взаимодействия людей Б.Ф.

Поршнев? На каких основных идеях и понятиях строится его теория?

8.Как вы понимаете следующее ключевое утверждение параграфа: "Слово при этом играло роль команды, ограничивающей реальность реципиента до пределов своего значения, блокируя первую сигнальную систему слушающего, на доли секунды отодвигая на второй план его собственные потребности до начала действия отрицания воздействия (контрсуггестии)"?

9.В чем состоят различия между процессами убеждения (аргументации),

внушения и манипуляции?

10. Каковы особенности речевой манипуляции в предвыборном агитационном

дискурсе?

1.3 Системно-реципиентоцентрический подход к описанию средств

речевой манипуляции в политическом дискурсе

28

Анализ лингвистических научных исследований в области политического дискурса как сферы реализации манипулятивного воздействия показывает, что в настоящее время феномен речевой манипуляции поистине является объектом пристального внимания ученых. В последнее десятилетие появилось много исследований, посвященных описанию механизмов речевого воздействия на массового реципиента именно в политической коммуникации. Изучение этих работ позволяет сделать вывод о подходе, который можно условно обозначить как

«тактико-стратегический»: исследователи выделяют и описывают разнообразные речевые тактики и стратегии, применяемые продуцентами-политиками в ходе воздействия на массового реципиента. Ключевыми понятиями при подобном подходе к изучению речевой манипуляции в политическом дискурсе становятся понятия «тактики» и «стратегии». Стоит отметить, что при общности самого подхода к описанию исследуемого феномена среди исследователей, разделяющих мнение о целесообразности его использования, все же не существует единого мнения о самом определении данных понятий. Так, например, О.С.Иссерс под речевой стратегией понимает «комплекс речевых действий, направленных на достижение коммуникативной цели» [Иссерс 2003: 54]; О.Н.Паршина определяет коммуникативную стратегию «как сверхзадачу речи, диктуемую практическими целями говорящего», как «определенную направленность речевого поведения в данной ситуации в интересах достижения цели коммуникации» [Паршина 2007: 10-

11]; Е.В.Денисюк – как «структурированную последовательность речевых действий,

точнее – способ структурирования речевого поведения в соответствии с коммуникативной целью участника общения» [Денисюк 2004: 16]; О.Л. Михалёва под коммуникативной стратегией понимает «план оптимальной реализации коммуникативных намерений, учитывающий объективные и субъективные факторы и условия, в которых протекает акт коммуникации и которые в свою очередь обусловливают не только внешнюю и внутреннюю структуру текста, но и использование определенных языковых средств» [Михалева 2005: 45]. А.П. Чудинов рассматривает коммуникативную стратегию как «планирование в максимально

29

обобщенном виде», отмечая при этом, что выбор той или иной стратегии зависит от поставленной цели и особенностей коммуникативной ситуации [Чудинов 2003: 48].

Таким образом, речевая стратегия мыслится либо как общая направленность речевого поведения, соотносимая с целями говорящего, либо как комплекс речевых действий, направленных на достижение цели (планируемого перлокутивного эффекта), либо как способ структурирования речевых действий, определяемый собственно коммуникативными целями, либо как реализацию намерений в соответствующем акте коммуникации с учетом определенных факторов. Более общее определение стратегии дается в работах В.А. Мишланова и Н.С. Нецветаевой,

которые определяют речевую стратегию как «общую направленность речи», «общую линию речевого поведения», рассматривая при этом коммуникативную тактику как «способ реализации выбранной стратегии посредством некоторых частных приемов (речевых ходов)» [Мишланов, Нецветаева 2009: 7].

Тем не менее, каковы бы ни были незначительные, на наш взгляд,

расхождения в понимании основных понятий тактико-стратегического подхода в изучении видов дискурса с доминирующей манипулятивной интенцией (и

политического в том числе), основной подход данных исследований заключается именно в описании речевых тактик и стратегий продуцентов, выделенных на основе анализа соответствующего материала. При этом комплексы тактик и стратегий,

анализируемых исследователями, достаточно разнообразны.

Так, например, О.Н. Паршина в своем исследовании, посвященном российской политической речи, выделяет несколько основных групп стратегий,

представленных определенными тактиками. При этом к первой группе стратегий,

реализуемых продуцентами-политиками, О Н. Паршина относит стратегии самопрезентации, направленные на укрепление имиджа политика-продуцента и создание необходимого адресанту сообщения образа. Как утверждает исследователь, тактическое представление стратегии самопрезентации является различным у разных политиков: так, можно выделить тактики, употребляемые всеми представителями политической элиты (тактика солидаризации с адресатом,

тактика «создания своего круга», тактика отождествления с кем-либо или чем-либо,

30