Игрок

Игрок

у него есть изящная форма, мистер Астлей, и ба-

рышня принимает эту форму за его собственную

душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству. К величайшей вашей неприятности, я должен вам признаться, что англичане большею частью угловаты

инеизящны, а русские довольно чутко умеют различать красоту и на нее падки. Но, чтобы различать красоту души и оригинальность личности, для этого нужно несравненно более самостоятельности

исвободы, чем у наших женщин, тем более барышень, — и уж во всяком случае больше опыта. Мисс Полине же — простите, сказанного не воро-

тишь — нужно очень, очень долгое время решаться, чтобы предпочесть вас мерзавцу Де-Грие. Она вас и оценит, станет вашим другом, откроет вам все свое сердце; но в этом сердце все-таки будет царить ненавистный мерзавец, скверный и мелкий процентщик Де-Грие. Это даже останется, так сказать, из одного упрямства и самолюбия, потому что этот же самый Де-Грие явился ей когда-то в ореоле из-

ящного маркиза, разочарованного либерала и ра-

зорившегося (будто бы?), помогая ее семейству

илегкомысленному генералу. Все эти проделки открылись после. Но это ничего, что открылись: всетаки подавайте ей теперь прежнего Де-Грие — вот

261

Фёдор Михайлович Достоевский

чего ей надо! И чем больше ненавидит она тепе-

решнего Де-Грие, тем больше тоскует о прежнем,

хоть прежний и существовал только в ее воображении. Вы сахаровар, мистер Астлей?

—Да, я участвую в компании известного сахарного завода Ловель и Комп.

—Ну, вот видите, мистер Астлей. С одной стороны — сахаровар, а с другой — Аполлон Бельведерский; все это как-то не связывается. А я даже

ине сахаровар; я просто мелкий игрок на рулетке,

идаже в лакеях был, что, наверное, уже известно мисс Полине, потому что у ней, кажется, хорошая полиция.

—Вы озлоблены, а потому и говорите весь этот вздор, — хладнокровно и подумав сказал мистер Астлей. — Кроме того, в ваших словах нет оригинальности.

—Согласен! Но в том-то и ужас, благородный друг мой, что все эти мои обвинения, как ни устарели, как ни пошлы, как ни водевильны, — всетаки истинны! Все-таки мы с вами ничего не до-

бились!

—Это гнусный вздор... потому, потому... знайте же! — произнес мистер Астлей дрожащим голосом

исверкая глазами, — знайте же, неблагодарный

инедостойный, мелкий и несчастный человек, что

262

Игрок

я прибыл в Гомбург нарочно по ее поручению, для

того чтобы увидеть вас, говорить с вами долго

исердечно, и передать ей все — ваши чувства, мысли, надежды и... воспоминания!

—Неужели! Неужели? — вскричал я, и слезы градом потекли из глаз моих. Я не мог сдержать их,

иэто, кажется, было в первый раз в моей жизни.

— Да, несчастный человек, она любила вас,

ия могу вам это открыть, потому что вы — погибший человек! Мало того, если я даже скажу вам, что она до сих пор вас любит, то ведь вы все равно здесь останетесь! Да, вы погубили себя. Вы имели некоторые способности, живой характер и были чело-

век недурной; вы даже могли быть полезны вашему отечеству, которое так нуждается в людях, но — вы останетесь здесь, и ваша жизнь кончена. Я вас не виню. На мой взгляд, все русские таковы или склонны быть таковыми. Если не рулетка, так другое, подобное ей. Исключения слишком редки. Не первый вы не понимаете, что такое труд (я не о народе вашем говорю). Рулетка — это игра по

преимуществу русская. До сих пор вы были честны

искорее захотели пойти в лакеи, чем воровать... но мне страшно подумать, что может быть в будущем.

Довольно, прощайте! Вы, конечно, нуждаетесь в деньгах? Вот от меня вам десять луидоров, боль-

263

Фёдор Михайлович Достоевский

ше не дам, потому что вы их все равно проиграете.

Берите и прощайте! Берите же!

—Нет, мистер Астлей, после всего теперь сказанного...

—Бе-ри-те! — вскричал он. — Я убежден, что вы еще благородны, и даю вам, как может дать друг истинному другу. Если б я мог быть уверен, что вы сейчас же бросите игру, Гомбург и поедете в ваше отечество, — я бы готов был немедленно дать вам тысячу фунтов для начала новой карьеры. Но я потому именно не даю тысячи фунтов, а даю только десять луидоров, что тысяча ли фунтов, или десять луидоров — в настоящее время для вас совершен-

но одно и то же; все одно — проиграете. Берите

ипрощайте.

—Возьму, если вы позволите себя обнять на прощанье.

—О, это с удовольствием!

Мы обнялись искренно, и мистер Астлей ушел. Нет, он не прав! Если я был резок и глуп насчет Полины и Де-Грие, то он резок и скор насчет рус-

ских. Про себя я ничего не говорю. Впрочем...

впрочем, все это покамест не то. Все это слова, слова и слова, а надо дела! Тут теперь главное Швейцария! Завтра же — о, если б можно было завтра же отправиться! Вновь возродиться, воскреснуть.

264

Игрок

Надо им доказать... Пусть знает Полина, что я еще

могу быть человеком. Стоит только... теперь уж,

впрочем, поздно, — но завтра... О, у меня предчувствие, и это не может быть иначе! У меня теперь пятнадцать луидоров, а я начинал и с пятнадцатью гульденами! Если начать осторожно... — и неужели, неужели уж я такой малый ребенок! Неужели я не понимаю, что я сам погибший человек. Но — почему же я не могу воскреснуть. Да! стоит только хоть раз в жизни быть расчетливым и терпеливым и — вот и все! Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить! Главное — характер. Вспомнить только, что было

со мною в этом роде семь месяцев назад в Рулетенбурге, пред окончательным моим проигрышем. О, это был замечательный случай решимости: я проиграл тогда все, все... Выхожу из воксала, смотрю — в жилетном кармане шевелится у меня еще один гульден. «А, стало быть, будет на что пообедать!» — подумал я, но, пройдя шагов сто, я передумал и воротился. Я поставил этот гульден на manque (тот раз было на manque), и, право, есть

что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, далеко от родины, от друзей и не зная, что сегодня будешь есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний! Я выиграл и че-

265