Жизнь ненужного человека

Он пошёл на свидание с Яковом пустой, как труба, но когда увидал брата с папиросой в зубах, в шапке набекрень, — дружески улыбнулся ему.

—Как дела? — весело крикнул Яков.

—Нашёл работу, — ответил Евсей и тотчас по-

думал:

«Это я сказал прежде времени...»

—Где?

—В типографии, конторщиком...

Яков громко свистнул.

—В типографии?.. — Хочешь — в гости сведу? Хорошая компания, две девицы — одна модистка, другая шпульница. Слесарь один, молодой парень, гитарист. Потом ещё двое — тоже народ хороший...

Он говорил быстро, глаза его радостно улыбались всему, что видели. Останавливаясь перед окнами магазинов, смотрел взглядом человека, которому все вещи приятны, всё интересно, — указывал Евсею на оружие и

свосторгом говорил:

—Револьверы-то? Словно игрушки...

Подчиняясь его настроению, Евсей обнимал вещи расплывчатым взглядом и улыбался удивлённо, как будто впервые он видел красивое, манящее обилие ярких материй, пёстрых книг, ослепительную путаницу блеска красок и металлов. Ему нравилось слушать голос Якова, была приятна торопливая речь, насыщенная радостью, она так легко проникала в тёмный пустырь души.

211

—Весёлый ты! — одобрительно сказал он.

—Очень! Плясать научился у казаков — у нас на фабрике два десятка казаков стоят. Слыхал ты, у нас бунтовать хотели? Как же, в газетах про нас писали...

—Зачем же бунтовать? — спросил Евсей, задетый простотой, с которою Яков говорил о бунте.

—Как — зачем? Обижают нас, рабочих... Что же нам делать?..

—А казаки что?

—Ничего! Сначала думали, что они нам — начальство, а потом говорят: «Товарищи, давайте листочков...» Яков вдруг оборвал речь, взглянул в лицо Евсея, нахмурил брови и с минуту шёл молча. А Евсею листочки напомнили его долг, он болезненно сморщился и, желая

что-то оттолкнуть от себя и от брата, тихо проговорил:

—Читал я эти листочки...

—Ну? — спросил Яков, замедляя шаг.

—Непонятно мне...

—А ты почитай ещё.

—Не хочу...

—Неинтересно?

—Да...

Несколько времени шли молча. Яков задумчиво насвистывал, мельком поглядывая в лицо брата.

— Нет, листочки эти — дорогое дело, и читать их нужно всем пленникам труда, — задушевно и негромко начал он. — Мы, брат, пленники, приковали нас к рабо-

212

те на всю жизнь, сделали рабами капиталистов, — верно ли? А листочки эти освобождают человеческий наш разум...

Климков пошёл быстрее, ему не хотелось слушать гладкую речь Якова, у него даже мелькнуло желание сказать брату:

«Об этом ты не говори со мной, пожалуйста...» Но Яков сам прервал свою речь:

— Вот он, Зоологический...

Выпили в буфете бутылку пива, слушали игру военного оркестра, Яков толкал Евсея в бок локтем и спрашивал его:

— Хорошо?

А когда оркестр кончил играть, Яков вздохнул и заметил:

—Это Фауста играли, оперу. Я её три раза видел

втеатре — красиво, очень! История-то глупая, а музыка — хороша! Пойдём обезьян смотреть...

По пути к обезьянам он интересно рассказал Евсею историю Фауста и чёрта, пробовал даже что-то петь, но это ему не удалось, — он расхохотался.

Музыка, рассказ о театре, смех и говор празднично одетой толпы людей, весеннее небо, пропитанное солнцем, — опьяняло Климкова. Он смотрел на Якова, с удивлением думая:

«Какой смелый! И всё знает, а — одних лет со мной...»

213

Климкову начинало казаться, что брат торопливо открывает перед ним ряд маленьких дверей и за каждой из них всё более приятного шума и света. Он оглядывался вокруг, всасывая новые впечатления, и порою тревожно расширял глаза — ему казалось, что в толпе мелькнуло знакомое лицо товарища по службе. Стояли перед клеткой обезьян, Яков с доброй улыбкой в глазах говорил:

—Ты смотри — ну, чем не люди? Верно ли? Глаза, морды — какое всё умное, а?..

Он вдруг замолчал, прислушался и сказал:

—Стой, это наши! — исчез и через минуту подвёл

кЕвсею барышню и молодого человека в поддёвке, радостно восклицая: — А сказали — не пойдёте? Обманщики!.. Это мой двоюродный брат Евсей Климков, я говорил про него. А это — Оля, — Ольга Константиновна. Его зовут Алексей Степанович Макаров.

Опустив голову, Климков неловко и молча пожимал руки новых знакомых и думал:

«Захлёстывает меня. Лучше — уйти мне...» Но уходить не хотелось, он снова оглянулся, побуж-

даемый боязнью увидеть кого-нибудь из товарищейшпионов. Никого не было.

—Он не очень развязный, — говорил Яков барышне. — Не пара мне, грешному!

—Нас стесняться не надо, мы люди простые! — сказала Ольга. Она была выше Евсея на голову, светлые

214

волосы, зачёсанные кверху, ещё увеличивали её рост. На бледном, овальном лице спокойно улыбались серо- вато-голубые глаза.

У человека в поддёвке лицо доброе, глаза ласковые, двигался он медленно и как-то особенно беспечно качал на ходу своё, видимо, сильное тело.

—Долго мы будем плутать, как нераскаянные грешники? — мягким басом спросил он.

—Посидеть где-нибудь, что ли...

Ольга, наклонив голову, заглядывала в лицо Климкова.

—Вы бывали здесь раньше?

—Первый раз...

Он шёл рядом с нею, стараясь зачем-то поднимать ноги выше, от этого ему было неловко идти. Сели за столик, спросили пива, Яков балагурил, а Макаров, тихонько посвистывая, рассматривал публику прищуренными глазами.

—У вас товарищ есть? — спросила Ольга.

—Нет, — никого нет...

—Мне так сразу и показалось, что вы одинокий! — сказала она, улыбаясь.

—Глядите — сыщик! — тихо воскликнул Макаров. Евсей вскочил на ноги, снова быстро сел, взглянул на Ольгу, желая понять, заметила ли она его невольное испуганное движение? Не понял. Она молча и внимательно рассматривала тёмную фигуру Мельникова; как бы

215

с трудом сыщик шёл по дорожке мимо столов и, согнув шею, смотрел в землю, а руки его висели вдоль тела, точно вывихнутые.

—Идёт, как Иуда на осину! — негромко сказал

Яков.

—Должно быть — пьяный! — заметил Макаров. «Нет, он всегда такой», — едва не сказал Евсей и за-

возился на стуле.

Мельников, точно чёрный камень, вдвинулся в толпу людей, и она скрыла его в своём пёстром потоке.

— Заметили, как он шёл? — спросила Ольга. Евсей поднял голову, внимательно и с ожиданием

взглянул на неё...

—Я думаю, что слабого человека одиночество на всё может толкнуть...

—Да, — шёпотом сказал Климков, что-то понимая, и, благодарно взглянув в лицо девушки, повторил громче: — Да!

—Я его знал года четыре тому назад! — рассказывал Макаров. Теперь лицо у него как будто вдруг удлинилось, высохло, стали заметны кости, глаза раскрылись и, тёмные, твёрдо смотрели вдаль. — Он выдал одного студента, который книжки нам давал читать, и рабочего Тихонова. Студента сослали, а Тихонов просидел около года в тюрьме и помер от тифа...

—А вы разве боитесь шпионов? — вдруг спросила Ольга Климкова.

216

—Почему? — глухо отозвался он.

—Вы вздрогнули, когда увидали его...

Евсей, крепко потирая горло и не глядя на неё, ответил:

—Это-так, я его тоже знаю...

—Ага-а! — протянул Макаров, усмехаясь.

—Тихонький! — воскликнул Яков, подмигивая. Климков, не понимая их восклицаний, ласковых взглядов, — молчал, боясь, что помимо своей воли скажет слова, которые разрушат тревожный, но приятный полусон этих минут.

Тихо и ласково подходил свежий весенний вечер, смягчая звуки и краски, в небе пылала заря, задумчиво

инегромко пели медные трубы...

—Вот что, — сказал Макаров, — останемся здесь или пойдём домой?

Решили идти домой. Дорогой Ольга спросила Климкова:

—А вы сидели в тюрьме?

—Да, — ответил он, но через секунду прибавил: — Недолго...

Сели в вагон трамвая, потом Евсей очутился в маленькой комнате, оклеенной голубыми обоями, — в ней было тесно, душно и то весело, то грустно. Макаров играл на гитаре, пел какие-то неслыханные песни, Яков смело говорил обо всём на свете, смеялся над богатыми, ругал начальство, потом стал плясать, наполнил всю

217

комнату топотом ног, визгом и свистом. Звенела гитара, Макаров поощрял Якова прибаутками и криками:

— Эх, кто умеет веселиться, того горе боится!

А Ольга смотрела на всё спокойно и порою спрашивала Климкова, улыбаясь:

— Хорошо?

Опьянённый тихой, неведомой ему радостью, Климков тоже улыбался в ответ. Он забыл о себе, лишь изредка, секундами, ощущал внутри назойливые уколы, но раньше, чем сознание успевало претворить их в мысль, они исчезали, ничего не напоминая.

И только дома он вспомнил о том, что обязан предать этих весёлых людей в руки жандармов, вспомнил и, охваченный холодной тоской, бессмысленно остановился среди комнаты. Стало трудно дышать, он облизал губы сухим языком, торопливо сбросил с себя платье, остался в белье, подошёл к окну, сел. Прошло несколько минут оцепенения, он подумал:

«Я скажу им, — этой скажу, Ольге...» Но тотчас же ему вспомнился злой и брезгливый крик

столяра: «Гадина...»

Климков отрицательно покачал головой.

«Напишу ей: «Берегитесь...» И про себя напишу...» Эта мысль обрадовала его, но в следующую секунду

он сообразил:

«При обыске найдут моё письмо, узнают почерк, — пропал я тогда...»

218

XVI

А жизнь, точно застоявшаяся лошадь, вдруг пошла странными прыжками, не поддаваясь усилию людей, желавших управлять ею так же бессмысленно и жестоко, как они правили раньше. Каждый вечер в охранном отделении тревожно говорили о новых признаках общего возбуждения людей, о тайном союзе крестьян, которые решили отнять у помещиков землю, о собраниях рабочих, открыто начинавших порицать правительство, о силе революционеров, которая явно росла с каждым днём. Филипп Филиппович, не умолкая, царапал агентов охраны своим тонким голосом, раздражающим уши, осыпал всех упрёками в бездеятельности, Ясногурский печально чмокал губами и просил, прижимая руки к своей груди:

—Дети мои! Помните — за царём служба не пропадает!

Но когда Красавин сумрачно спросил его: «Что же надо делать?» — он замахал руками, странно разинув глубокий чёрный рот, долго не мог ничего сказать, а потом крикнул:

—Ловите их!

220