Жизнь ненужного человека

сверху толстой железной решёткой, сквозь неё падали хлопья снега и ползли по грязному стеклу. Климков бесшумно воротился к двери, упёрся в неё лбом и в тоске зашептал:

— Простите... выпустите...

Потом снова опустился на пол, сознание его погасло, залитое волною отчаяния.

...Убивая разъедающей слабостью, медленно потянулись чёрные и серые полосы дней, ночей; они ползли в немой тишине, были наполнены зловещими предчувствиями, и ничто не говорило о том, когда они кончат своё мучительное, медленное течение. В душе Евсея всё затихло, оцепенело, он не мог думать, а когда ходил, то старался, чтобы шаги его были не слышны.

На десятый день его снова поставили перед человеком в синих очках и другим, который привёз его сюда.

—Нехорошо там, Климков, а? — спрашивал его чёрный человек, чмокая толстой, красной нижней губой. Его высокий голос странно хлюпал, как будто этот человек внутренне смеялся. В синих стёклах очков отражался электрический свет, от них в пустую грудь Евсея падали властные лучи и наполняли его рабской готовностью сделать всё, что надо, чтобы скорее пройти сквозь эти вязкие дни, засасывающие во тьму, грозящую безумием.

—Отпустите меня! — тихо попросил он.

—Да, я это сделаю. И — больше! Я возьму тебя на службу, и теперь ты сам будешь сажать людей туда, откуда вышел, — и туда и в другие уютные комнатки.

121

Он засмеялся, шлёпая губой.

—За тебя просил покойник Лукин, и в память о его честной службе я тебе даю место. Ты получишь двадцать пять рублей в месяц, пока...

Евсей молча кланялся.

—Пётр Петрович будет твоим начальником и учителем, ты должен исполнять всё, что он тебе прикажет...

Понял?! — Он будет жить с вами?

—Да! — неожиданно громко сказал сероглазый че-

ловек.

—Хорошо.

И снова, обращаясь к Евсею, чёрный начал говорить ему смягчённым голосом что-то утешительное, обещающее, а Евсей старался проглотить его слова и, не мигая, следил за тяжёлыми движениями красной губы под усами...

—Помни, ты теперь будешь охранять священную особу государя от покушений на жизнь его и на божественную власть. Понял?!

—Покорно благодарю! — тихо сказал Евсей.

Пётр Петрович дёрнул головой кверху.

—Я всё объясню ему... мне пора идти...

—Идите! Ну, ступай, Климков... Служи хорошо,

ибудешь доволен. Но не забывай однако, что ты принимал участие в убийстве букиниста Распопова, ты сам сознался в этом, а я записал твоё показание — понимаешь?

122

Филипп Филиппович кивнул головой, его неподвижная, точно вырезанная из дерева, борода покачнулась,

ион протянул Евсею белую пухлую руку с золотыми кольцами на коротких пальцах. Евсей закрыл глаза и отшатнулся.

—Какой ты, брат, трусишка! — тонко вскричал Филипп Филиппович, смеясь стеклянным смешком. — Теперь тебе нечего и некого бояться, ты теперь слуга царя

идолжен быть спокоен. Теперь ты на твёрдой почве — понимаешь?

Когда Евсей вышел на улицу, у него захватило дыхание, он пошатнулся и едва не упал. Пётр поднял воротник пальто, оглянулся, движением руки позвал извозчика и негромко сказал:

—Поезжай ко мне...

Евсей сбоку взглянул на него и едва не крикнул — на гладком, бритом лице Петра вдруг выросли небольшие светлые усы.

— Ну, чего разинул рот? — хмуро и недовольно спросил он, заметив удивление Климкова. Евсей опустил голову, стараясь против своего желания не смотреть

влицо нового хозяина своей судьбы.

Атот всё время молча высчитывал что-то на пальцах, пригибая их один за другим, хмурил брови, покусывая губы, и изредка сердито говорил извозчику:

— Ну, скорее...

Шёл дождь и снег, было холодно, Евсею казалось, что экипаж всё время быстро катится с крутой горы

123

вчёрный, грязный овраг. Остановились у большого дома

втри этажа. Среди трёх рядов слепых и тёмных окон сверкало несколько стёкол, освещённых изнутри жёлтым огнём. С крыши, всхлипывая, лились ручьи воды.

—Иди вверх! — командовал Пётр. Он уже снова был без усов.

Поднялись по лестнице, долго шли длинным коридором мимо белых дверей. Евсей подумал, что это тюрьма, но его успокоил густой запах жареного лука и ваксы, не сливавшийся с представлением о тюрьме.

Пётр торопливо открыл одну из белых дверей, осветил комнату огнём двух электрических ламп, пристально посмотрел во все углы и, раздеваясь, заговорил сухо и быстро:

—Будут тебя спрашивать, кто ты, отвечай — мой двоюродный брат, приехал из Царского Села искать себе места, — смотри, не проврись!

Лицо у него было озабоченное, глаза невесёлые, речь отрывистая, тонкие губы всё время кривились, вздрагивали. Он позвонил, открыл дверь, высунул в коридор голову и крикнул:

—Самовар!

Евсей уныло оглядывался, стоя в углу комнаты, и тупо ждал чего-то.

— Раздевайся, садись. Жить будешь в соседней комнате, — говорил сыщик, поспешно раздвигая карточный стол. Вынул из кармана записную книжку, игру карт и,

124

сдавая их на четыре руки, продолжал, не глядя на Климкова:

—Ты, конечно, понимаешь, что наше дело тайное. Мы должны скрываться, а то убьют, как вот Лукина убили...

—Его убили? — тихонько спросил Евсей.

—Ну да, — безучастно сказал Пётр.

Потирая лоб, он рассматривал сданные карты.

—Сдача — тысяча двести четырнадцатая... У меня — туз, семёрка червей, дама треф...

Он что-то записал в книжку и, не поднимая головы, продолжал, говоря двумя голосами — невнятно и озабоченно, когда считал карты, сухо, ясно и торопливо, когда поучал Евсея.

—Революционеры — враги царя и бога. Десятка бубен, тройка, валет пик. Они подкуплены немцами для того, чтобы разорить Россию... Мы, русские, стали всё делать сами, а немцам... Король, пятёрка и девятка, — чёрт возьми! Шестнадцатое совпадение!..

Он вдруг повеселел, глаза у него блеснули и на лице отразилось что-то мягкое, довольное.

—Что я говорил? — спросил он Евсея, взглянув на

него.

—О немцах...

—Немцы — жадные. Они враги русского народа, хотят нас завоевать, хотят, чтобы мы всё — всякий товар — покупали у них и отдавали им наш хлеб — у нем-

125

цев нет хлеба... дама бубен, — хорошо! Двойка червей, десятка треф... Десятка?..

Прищурив глаза, он посмотрел в потолок, вздохнул

исмешал карты.

—Вообще, все иностранцы, завидуя богатству и силе России... двести пятнадцатая сдача... хотят сделать у нас бунт, свергнуть царя и... три туза... гм?.. И посадить везде своё начальство, своих правителей над нами, чтобы грабить нас и разорять... Ты ведь этого не хочешь?

—Не хочу! — сказал Евсей, ничего не понимая и тупо следя за быстрыми движениями его пальцев.

—Этого никто не хочет! — задумчиво проговорил Пётр, снова раскинув карты и озабоченно поглаживая щёку. — Потому ты должен бороться с революционерами — агентами иностранцев, — защищая свободу России, власть и жизнь государя, — вот и всё. А как это надо делать — увидишь потом... Только не зевай, учись исполнять, что тебе велят... Наш брат должен смотреть

илбом и затылком... а то получишь по хорошему щелчку

испереди и сзади... Туз пик, семь бубен, десять пик...

В дверь постучали.

— Отопри! — приказал Пётр.

Вошёл рыжий кудрявый парень с подносом и самоваром.

—Иван, это мой двоюродный брат, он будет жить здесь, приготовь соседний номер...

—Господин Чижов приходили, — негромко сказал

Иван.

126

—Выпивши?

—Немножко есть... Хотели зайти.

—Завари чай, Евсей! — сказал сыщик, когда слуга ушёл. — Наливай, пей... Сколько жалованья ты получал

вполицейском правлении?

—Девять рублей...

—Денег нет?

—Нет...

—Надо достать и сшить тебе костюм, нельзя долго ходить в одном... Ты должен всех замечать, тебя никто...

Он снова забормотал, считая карты, а Евсей, бесшумно наливая чай, старался овладеть странными впечатлениями дня и не мог, чувствуя себя больным. Его знобило, руки дрожали, хотелось лечь в угол, закрыть глаза и лежать так долго, неподвижно. В голове бессвязно повторялись чужие слова.

«В чём же ты виноват?» — тонко спрашивал Филипп Филиппович.

Кто-то сильно ударил в дверь из коридора. Пётр поднял голову.

—Это ты, Саша?

За дверью сердито ответили:

— Ну, отпирай!

Когда Евсей открыл дверь, перед ним, покачиваясь на длинных ногах, вытянулся высокий человек с чёрными усами. Концы их опустились к подбородку и, должно быть, волосы были жёсткие, каждый торчал отдельно.

127

Он снял шапку, обнажив лысый череп, бросил её на постель и крепко вытер ладонями лицо.

—Шапка — мокрая, а ты её бросаешь на постель мне! — заметил Пётр.

—А чёрт с ней, твоей постелью! — гнусаво сказал

гость.

—Евсей, повесь пальто...

Гость сел на стул, вытянул длинные ноги и, закурив папиросу, спросил:

—Это что такое, — Евсей?

—Мой двоюродный брат.

—Мы все братья, когда без платья. Водка есть? Пётр приказал Климкову спросить бутылку водки

изакуску. Евсей сделал это и сел к столу так, чтобы гость не видел из-за самовара его лица.

—Как дела, шулер? — спросил он, кивая головой на карты.

Пётр вдруг привстал со стула и оживлённо заговорил:

—Я нашёл секрет, нашёл!

—Нашёл? — спросил гость и, покачав головой, медленно протянул: Ду-урак!

Пётр схватил записную книжку и горячим шёпотом продолжал, тыкая пальцем:

—Подожди, Саша!.. У меня уже шестнадцатое совпадение, понимаешь? А я сделал всего тысячу двести четырнадцать сдач. Теперь карты повторяются всё чаще. Нужно сделать две тысячи семьсот четыре сдачи — понимаешь: пятьдесят два, умноженное на пятьдесят два.

128

Потом все сдачи переделать тринадцать раз — по числу карт в каждой масти — тридцать пять тысяч сто пятьдесят два раза. И повторить эти сдачи четыре раза — по числу мастей — сто сорок тысяч шестьсот восемь раз.

—Э-э, дурак! — протянул гнусаво гость, качая головой, и его губы искривились.

—Почему, Саша, почему, объясни? — негромко вскричал Пётр. — Ведь я тогда буду знать все сдачи, какие возможны в игре, — подумай! Взгляну на свои карты, — приблизил книжку к лицу и начал быстро читать, — туз пик, семёрка бубен, десятка треф — значит,

упартнёров: у одного — король червей, пятёрка и девятка бубен, у другого — туз, семёрка червей, дама треф, третий имеет даму бубен, двойку червей и десятку треф!

Руки у него тряслись, на висках блестел пот, лицо стало добрым и ласковым. Климков, наблюдая из-за самовара, видел большие, тусклые глаза Саши с красными жилками на белках, крупный, точно распухший нос и на жёлтой коже лба сеть прыщей, раскинутых венчиком от виска к виску. От него шёл резкий, неприятный запах. Пётр, прижав книжку к груди и махая рукой в воздухе, с восторгом шептал:

—Ведь я тогда без промаха буду играть. Сотни тысяч, миллионы улыбнутся мне! И нет в этом шулерства! Я — знаю! Знаю, и — больше ничего! Всё законно!..

Он так крепко ударил себя в грудь кулаком, что закашлялся, а потом, опустившись на стул, стал тихо смеяться.

129

—Почему не дают водки? — угрюмо спросил Саша, бросая на пол окурок папиросы.

—Евсей, иди, скажи... — торопливо начал Петр, но уже в дверь постучали.

—Ты опять пьёшь? — спросил Пётр, улыбаясь. Саша протянул руку к бутылке.

—Нет, ещё не пью, а вот сейчас — начну пить.

—Ведь это вредно при твоей болезни...

—Водка и здоровым вредна… водка и фантазии. Ты, например, скоро будешь идиотом...

—Не буду, не беспокойся...

—Я математику знаю, я вижу, что ты болван.

—У каждого своя математика! — недовольно ответил Пётр.

—Молчи! — сказал Саша, медленно высосал рюмку, понюхал кусок хлеба и налил другую.

—Сегодня я, — начал он, опустив голову и упираясь согнутыми руками в колени, — ещё раз говорил с генералом. Предлагаю ему — дайте средства, я подыщу людей, открою литературный клуб и выловлю вам самых лучших мерзавцев — всех. Надул щёки, выпучил свой животище и заявил, скотина, мне, дескать, лучше известно, что и как надо делать. Ему всё известно! А что его любовница перед фон Рутценом голая танцевала, этого он не знает, и что дочь устроила себе выкидыш — тоже не знает...

Он снова высосал водку и ещё налил.

130