Два мира

вплоть до опасения, что актеры или публика могут его поколотить.

За два часа до спектакля выясняется, что режиссер, или его помощник, или суфлер, или кассиру — ибо никто не знает, от кого это зависит, — совершенно упустили из виду одно обстоятельство: в третьем акте требуется декорация леса, а ее нет!

Гостиная есть, павильон есть, бедная комната есть,

алеса нет.

Ивот, в этом случае, нет ничего находчивее режиссера: театральный плотник командируется в близлежащую рощу с категорическим приказанием вырубить тайком и принести лес, в количестве пяти-шести малолетних деревьев, которые потом и прикрепляются гвоздями впереди «бедной комнаты», знаменующей собой необъятную лесную даль.

Таким же образом, вид «скалы на взморье» получает полную иллюзию с помощью венского стула, обернутого серой бумагой, а луна просто выбрасывается, как светило второстепенное и всем достаточно намозолившее глаза в действительной жизни…

Двенадцать часов дня.

Так как объявлена «предварительная продажа билетов», то кассир уже на месте. До восьми часов вечера предварительная продажа дала такие результаты: какаято старушка спросила билет в десятом ряду, но, узнав, что он стоит 60 копеек, обиделась и ушла; ее заменил

71

толстый отец семейства, сделавший кассиру заманчивое предложение продать семь билетов — «гуртом», за что

итребовал сорока процентов скидки; получив отказ, он уступил место бойкой барышне, которая очень настойчиво просила кассира:

—Передать сестрам Дубининым, если они придут, что Иван Алексеевич завтра не приедет… так и сказать: завтра не приедет!

Чем предварительная продажа билетов и заканчивается.

Кассир дремлет, рассматривая от скуки лицо красного здоровенного парня, поставленного около кассирской будки с целью регулировать напор толпы.

За отсутствием толпы, парень регулирует наплыв тучи комаров, нанося звонкие удары по своему лицу, шее

ипрочим частям упитанного тела.

Скучно. Жарко.

К 8 часам начинает сходиться публика. Раздается звонок, еще и еще. Услышав три звонка, публика стремглав бросается занимать места и потом сидит около часу перед опущенным занавесом:

— Время! Давай! Начинай!! Три звонка было! Потом публика получает через знакомого с артисти-

ческим миром дачного юношу конфиденциальное уведомление, что звонки эти по ошибке были даны малолетним сынишкой инженю-драматик, нашедшим в углу звонок, но это публику не успокаивает.

72

— Врремя! Вррремячко!

Давно жданный момент… Поднимается занавес! Перед публикой черный, зияющий провал неосве-

щенной сцены, и оттуда доносится неизвестно чей голос:

—Эти яркие, солнечные лучи, льющиеся в комнату, напоминают мне детство…

—Ничего не вижу! — раздается чей-то откровенный голос из публики.

Пользуясь темнотой, лицо, вспоминавшее свое детство, выскальзывает за кулисы и шепчет режиссеру:

—Рампа не освещена! Забыли лампы зажечь!! Минуть через пять парень, состоявший ранее в роли

сдерживающего элемента против наплыва публики, перелезает через барьер и начиняет возиться с рампой… Шарит по карманам, перелезает обратно через барьер

ипо-товарищески обращается к зрителю первого ряда:

—Нет ли спичечки?

У того нет. Поиски переходят во второй, в третий ряд, и, наконец, парень, довольный своей судьбой, в третий раз перелезает через барьер.

Лампы сияют.

—Эти яркие солнечные лучи, — говорит героиня, — напоминают мне дет…

—Вы это уже говорили! — замечают ей из заднего

ряда.

—Тише!

73

—…Я помню высокий, высокий лес, птичек, кото-

рые… Потный, озабоченный кассир входит в сопровожде-

нии незнакомца, таща за собой, во избежание кражи, остаток билетов и коробку из-под гильз с деньгами —

иобращается к господину в первом ряду:

—Нет ли у вас 25 рублей разменять? Вот они покупают билет, так им сдачу нужно.

Кто-то меняет. Сначала считает деньги меняющий, потом кассир; потом господин, купивший билет. У кассира не хватает 30 копеек; меняла сомневается в доброкачественности двадцатипятирублевки, а господин, купивший билет, рассыпает мелочь, после чего первый ряд

ичасть второго принимает деятельное участие в розысках.

Внимание остальной публики приковано к трем лицам, запутавшимся в сложной финансовой комбинации. Артисты в это время терпеливо ждут, причем героиня даже «играет»: с деланным любопытством смотрит в окно из крашеного полотна.

Все деньги собраны, пересчитаны, и владелец их вежливо обращается к сцене:

—Извините, господа! Можно продолжать.

—…Эти яркие солнечные лучи… — надрывается суфлер.

—Эти яркие солнечные лучи… — аккуратно повторяет героиня.

74

Входит жизнерадостный дачник и, изумленно смотря на сцену, кричит:

—Петька! Ты! Я тебя сразу узнал!

—Он самый, — отвечает комик. — Только ты не мешай мне сейчас: я играю.

—Ну, играй! А после конца можно к тебе в уборную?

—Заходи!

—Эти яркие солнечные лучи…

—Бис!! — как выстрел раздается со стороны экспансивной галерки.

* * *

Так весело и разнообразно проходит спектакль.

В третьем акте живой лес вызывает восторги публики, но когда одно дерево, не выдержав напора первого любовника, валится на публику — поднимается суматоха… Любовник и комик перескакивают через барьер, забирают обратно свое дерево, и тут же, увидев знакомых, мимоходом здороваются:

—Здравствуйте, Марья Евграфовна.

—Неужели, это ты, Федя? Прямо бы не узнала тебя.

—А Ваську узнали? Вон он играет старого банкира. Рецензент в уголке прилежно пишет:

—«Спектакль прошел с большим успехом… Все исполнители были на своих местах…»

75

Два мира

I

Два человека шли по пыльной, залитой светом луны, улице города Чугуева и беседовали:

—Так, значить, так-то, брат Перепелицын.

—Именно так, Никеша.

—В Питер, значит… Только как же ты поедешь, если не знаешь, что там еще с тобой будет?

—Это пустяки! Я сегодня уже написал моему питерскому приятелю Шелестову, чтобы он узнал — как

ичто. Скажем — три дня письмо туда, три дня — ответь обратно. Ну… да день ему на справки. Итого — через неделю получу.

II

Два человека лежали на диванах в большой меблированной комнате, выходившей окнами на шумную петербургскую улицу, и тихо беседовали:

77

—Сегодня Стрелка, завтра — Стрелка. Сегодня Аквариум, завтра — Аквариум… Скучно, брат Шелестов… Правильно сказал великий психолог Гоголь: скучно жить на этом свете, господа!

В дверь постучали.

—Вам письмо, господин Шелестов!

—От кого это? — лениво спросил приятель Шелестова, забрасывая ногу на спинку дивана.

—Недоумеваю… Гм… Какой-то Перепелицын… Чего ему нужно, этому удивительному Перепелицыну. Ага! Из Чугуева… Припоминаю Перепелицына! Был такой человек, с которым мы во дни оны играли в перья и воровали огурцы на огородах.

—Наглец! — сказал, зевая, приятель Лошадятников. — Не хочет ли он теперь, под угрозой раскрытия этих хищений, — шантажировать тебя?

—«Дорогой Петруша! Ты, конечно, страшно сердит на меня за то, что я за эти шесть лет не удосужился написать ни строчки, но что поделать — такова уж городская шумная жизнь. У нас, в Чугуеве, очень весело — недавно приезжал цирк, и играла малороссийская труппа. Очень хорошо играли. Могу сообщить новость, которая тебя очень удивит: Пальцев разошелся с женой

иживет теперь с акушеркой Звездич…»

—Кто сей Пальцев? — спросил Лошадятников.

—Понятия не имею!

78

—Так что выбор акушерки Звездич и ее дальнейшая судьба тебя не заинтриговывает?

—Ты видишь, — я остаюсь совершенно хладнокровен. Продолжаю: «У меня к тебе есть маленькая просьба, которую, надеюсь, исполнишь: по получении сего письма заезжай на политехнические курсы (адреса не знаю) и узнай условия приема и срок подачи прошений. Потом еще просьба от Кати Шанкс — нельзя ли достать „Вестник Моды“ за прошлый год № 9, — ей для чего-то нужен. Вышли наложенным платежом. Твой Илья Перепелицын.»

Шелестов засвистал какой-то неведомый мотив и принялся складывать из письма петуха. Когда это занятое ему надоело, он забросил петуха за диван и сладко потянулся.

—Ты бы хотя адрес его заметил… — сказал Лошадятников.

—Чей адрес?

—Куропаткина.

—А на что он мне?

—Положим. Ты бы одевался. Скоро девять.

III

Прошла неделя.

— Вам письмо, барин!

79

Шелестов повернулся на кровати и прищурился на горничную.

—Давай-ка его сюда. Да чего ты боишься? Подойди ближе.

У горничной были, очевидно, какие-либо свои соображения и взгляды, потому что ближе она не подошла, а, бросив письмо на одеяло, отпрыгнула и убежала.

—От кого бы это? Писал Илья Перепелицын.

—«Дорогой Петруша! Прошла неделя, а от тебя ответа нет. Сомневаюсь — получил ли ты мое письмо? На всякий случай, прошу тебя, кроме политехникума, заехать на фельдшерские курсы и узнать условия приема

ипрограмму. Кстати, можешь Кате Шанкс „Вестник Моды“ не высылать. Она нашла его у Колопытовых. А с Колопытовыми, ты не поверишь, какой случай: Ивану Григорьевичу во время сна заполз в ухо маленький таракан, а жена его заперла, когда уходила. Он выскочил из окна и получил сотрясение мозга. Да, — забыл я прошлый раз написать — кланялся тебе Гриша Седых. Представь себе, — он уже в аптеке фармацевтом. Дорогой Петруша! Зайди в магазин Бурхардта и узнай, есть ли пластинки куплетиста Бурдастова. Если есть, вышли

наложенным платежом. Буду весьма благодарен… А Пальцев уже ухаживает за попадьей, женой о. Ионы. Звездич в отчаянии. Твой Илья Перепелицын».

В дверь постучали. Вошел, приплясывая, Лошадятников.

80